Осколки
Шрифт:
Но даже в этом случае Роланд не сможет спасти Ча. Вблизи его источника мальчик продержится год, может, два, но после болезнь возьмет свое.
Нет, Лаверн нужно выбраться! Она просто обязана сбежать отсюда. Она придумает как – нужно лишь немного отдохнуть, поспать. Олинда сказала, жизнь Лаверн в ее собственных руках, значит, она видит возможные выходы. Кто Лаверн такая, чтобы спорить с главной менталисткой континента?..
Однажды она уже выбралась из плена. Использовала то, что было под рукой, не гнушалась хитростью и коварством. Память заботливо отсыпала еще горсть картинок из прошлого.
…Несмотря
В первое время после появления наложницы с юга, Лаверн честно старалась угодить ему. Но всякий раз срывалась, стоило Марии коснуться Сверра. Ярость накрывала Лаверн с головой, подчиняла себе. Она швырялась посудой, подушками, подсвечниками, да и в целом тем, что под руку попадется. Сжимала кулаки, предупреждающе сверкала глазами, не давая к себе приблизиться ни Сверру, ни потаскухе с юга. Рот держала закрытым – свой дар она еще плохо контролировала.
Сверр тоже злился, Мария пугалась, и Лаверн уходила – больше пути к отступлению Сверр ей не перекрывал. Чаще всего она сбегала к Ча и сидела в его темной каморке, обнимая мальчика и уткнувшись лицом в его седую макушку. Но иногда оставалась за дверью, и до нее доносились сдавленные стоны Марии. Воображение, которыми духи Лаверн не обделили, рисовало красочные картинки их со Сверром соитий.
К ней самой он теперь не прикасался. Позволял приходить в лабораторию, безмолвной тенью наблюдать за его работой, иногда звал поужинать в огромном чертоге с длинным столом, с одного края которого не было видно другого. Лаверн демонстративно занимала место напротив Сверра – место хозяйки замка, несмотря на то что ей безумно хотелось быть ближе, ощущать тепло его ладони, видеть, как горящие свечи отражаются в его зрачках. Аврора, сидящая по правую руку от брата, ворчала, но перечить Лаверн не смела. Аврора всегда явно чувствовала в чародейке угрозу. Лаверн знала, она шептала брату всякие гнусности про нее, но отчего-то это ее не заботило.
До появления Марии в доме Лаверн мало что заботило – так она была счастлива. Беспечна…
Она любила. Впервые в жизни кроме Ча у нее был тот, за кого она готова была драться до смерти. За кого готова была убивать. Тогда она не могла себе представить жизни без Сверра.
Сидя в холодном подземелье Капитула, она раздумывала над тем, как легко тогда Сверру удалось ее приручить. Избрав противоположную отцовской тактику, он нашел подход к измученной душе Лаверн тем, чего та больше всего жаждала – теплом и лаской. Были ли то тепло и ласка искренними? Ведь в итоге Сверр ее все же отпустил. Зачем? Что заставило его тогда открыть дверцу клетки?!
Чем больше Лаверн думала над этим, тем больше путалась в догадках. Еще после той злосчастной ночи она уверилась, что Сверр ее никогда не любил…
Тем вечером они поужинали, как обычно – в полной тишине. Аврора к ужину не спустилась, и они остались вдвоем. Лаверн собралась было уже уходить: выдерживать его молчание с каждым днем становилось все сложнее.
Сверр остановил ее у выхода из зала. Коснулся рукой плеча, а второй ладонью провел по волосам. От неожиданной ласки из груди Лаверн вырвался невольный стон. Сверр заглушил его поцелуем – глубоким,
Она не помнила, как они оказались в его спальне. Впервые за все время, что они вместе, страхи притупились, выпуская на волю распутницу – Лаверн и не предполагала, что может быть… такой. Развратной. Умоляющей. Открытой.
Когда появилась Мария, она не знала. Она просто возникла – из темного угла спальни, словно призрак, словно веллов дух. От нее пахло пряной сладостью, из одежды на рабыне осталась лишь полупрозрачная набедренная повязка. Тяжесть тела Сверра сменилась тяжестью ее тела, Лаверн даже не поняла, как. И испугалась. Но Мария прислонила палец к губам и прошептала медовым голосом:
– Не бойся…
Лаверн хотела сказать, что это ей стоит бояться, ведь если Лаверн снова разозлится, одного слова, одного прикосновения хватит, чтобы навсегда закрыть глаза наложницы. Но злости не было. Страх тоже схлынул, все тело Лаверн заполнило желание. Потому на смелые ласки Марии она ответила. Коснулась бархатной кожи ее плеча, провела пальцем по щеке.
Мария покрывала лицо Лаверн легкими, как прикосновение перышка, поцелуями. Коснулась губами шеи, и Лаверн инстинктивно выгнулась. Женские ласки разительно отличались от мужских, пряный запах мутил сознание. Мария спустилась ниже, коснулась языком соска Лаверн, проложила дорожку поцелуев к животу.
– Нам нужно прочертить эту грань, мийнэ, – сказал Сверр, вглядываясь в лицо Лаверн глубокими темными глазами. Когда и как он снова появился в поле зрения Лаверн, ее почти не волновало. – Это необходимо нам обоим, иначе мы погубим друг друга. Должна быть граница, и никто из нас не должен ее переступать.
Мария целовала впалый живот Лаверн, опускаясь ниже, где пульсировала ее женская суть. Когда Мария коснулась ее губами, Лаверн не сумела сдержать стона, Сверр довольно улыбнулся и погладил Лаверн по щеке.
– Жена никогда не касается мужа губами внизу, – продолжал он с нежностью. Нежность эта никак не вязалась с тем, что он заставлял Лаверн делать. От мыслей этих ей было одновременно и стыдно, и сладко. – Не пьет его семя. Это забота рабынь. И сегодня ты коснешься меня там. Когда я стану просить повторить, это будет значить, что ты переступила грань.
Огоньки свечей трепетали, очерчивая тенями крепкие мускулы на теле Сверра. На его смуглой коже выступили капельки пота, он запустил пальцы в волосы Лаверн, приближая ее голову к себе. Его вздыбленное мужское естество оказалось перед ее лицом, на кончике его застыла капелька влаги.
Горячий и шершавый язык Марии скользил по нежной коже между ног Лаверн, и ей казалось, она вот-вот задохнется от стыда и похоти. Большой палец Сверра скользнул по ее щеке, коснулся нижней губы, побуждая открыть рот. Лаверн всхлипнула, закрыла глаза и подчинилась…
…На следующее утро, когда Лаверн меняла белье в одной из гостевых комнат, к ней пришла Мария. Натолкнувшись на полный злобы взгляд, остановилась на пороге, спрятала ладони в широкие юбки светлого шерстяного платья.
– Не злись, – сказала примирительно. – Я тебе не враг.