Осколки
Шрифт:
Не враг, верно. Соперница. При виде которой внутри Лаверн расцветает лютая ярость, и кровь бурлить начинает. Сверр говорит, это оттого, что Лаверн пока не очень хорошо себя контролирует, но сама она уверена, причина в ней. И в нем. В том, как Мария умеет его завести. Как красиво извивается, когда он касается ее. Зачем он привел Лаверн и показал это? Зачем потом заставил ее терпеть прикосновения этой девки?! Позволил Марии увидеть ее слабой? Унизил…
– Ты ненавидишь меня, но ведь я такая же, как ты. Рабыня. И здесь меня ценят не больше, чем мебель, чем
Она кивнула в сторону окна, и черты ее красивого лица исказила гримаса брезгливости. То есть Марии тоже не нравится то, что происходит?
– Даже лошадь в этом замке стоит дороже меня.
Это стало для Лаверн откровением.
Мария вздохнула, и высокая грудь колыхнулась в глубоком вырезе голубого платья. Платье выгодно подчеркивало ясно-синие глаза рабыни. Если бы не золотой ошейник, Мария вполне сошла бы за леди. Лаверн рядом с ней чувствовала себя неуклюжей. Ребенком. Мария умела многое… умела доставить Сверру удовольствие.
– Я была сговорена, знаешь… – На лице Марии отразилась тень муки, но тут же схлынула, и едва заметные морщинки на лбу разгладились. – Обещана воину. Он был сильным, сильнейшим в деревне. Однажды он голыми руками, имея при себе лишь разделочный нож, убил медведя. Воткнул нож ему в глаз, представляешь? Я была счастлива, мечтала родить мужу детей.
– А потом… ты…
– Мужчины отправились на охоту, – горько усмехнулась Мария. – Их не было неделю. Налетчики пришли ночью, и нам нечем было защитить себя. Убили всех… почти. Старики, дети, беременные женщины… Беременную не продашь. Мне повезло – меня не тронули. Везли в теплой повозке, кормили хорошо, смотрели жадно, но ни один не посмел притронуться. За нетронутую дают дороже…
– Мне жаль.
– Не жалей меня. – Взгляд Марии был прямым и резким. – И себя жалеть прекрати. Мы здесь, о нас заботятся, нами не брезгуют, а поверь, нет ничего хуже для женщины, чем оказаться ненужной и отвергнутой. Пока хозяину хорошо с нами, он будет нас беречь, и только в наших силах сделать так, чтобы ему было хорошо подольше. – Она помолчала немного и добавила с грустью: – Я ему надоем очень скоро, и меня сошлют на кухню или к прачкам, или, что хуже – веселить его воинов после битвы. Ты другое дело. Тебя он оставит надолго, и ты будешь его ублажать.
– Я не умею… ублажать, – нахмурилась Лаверн.
Мария рассмеялась звонко и совсем не зло. Лаверн уже и не понимала, как могла ее ненавидеть. Разве можно ненавидеть сестру по несчастью?
– Думаешь, зачем он купил меня? Заставлял тебя смотреть?
– Сверр хотел, чтобы ты меня научила?! – удивилась Лаверн, и, наверное, сделала это слишком громко, потому что Мария быстро подскочила к ней и зажала рот ладонью.
– Никогда, слышишь, – она воровато оглянулась, будто боялась, что их могут подслушать, – никогда не называй его по имени на людях!
Лаверн была далека от понимания приличий. Ей казалось, что если у человека есть имя, оно создано для того, чтобы человека им называть. Однако Мария боялась. И никогда не называла Сверра иначе, как
– Такие, как он, никогда не женятся на рабынях, – будто в ответ на ее мысли горько сказала Мария. – Никогда. И этот – не исключение. Придет срок, он приведет в этот дом жену, и она-то вряд ли станет терпеть кого-то из нас в его постели. Недавно я подслушала его разговор с другими лордами, они так и норовят женить хозяина на одной из своих дочерей. Рано или поздно это случится, у высоких лордов помимо желаний есть долг перед короной.
Лаверн представила это очень ясно: надменную, холеную незнакомку в этом доме, изящную ладошку, накрытую рукой Сверра, властный взгляд, осматривающий приобретенное имущество. И ее, Лаверн, тоже. Брезгливость на идеальном лице новоиспеченной хозяйки замка. И холодность хозяина, не желающего расстраивать молодую жену.
Что тогда станет с Лаверн?
– Твоя ошибка в том, что ты считаешь его своим, а все совсем наоборот, – подтвердила опасения Мария. – Ты – его вещь, собственность, которая прилагается к титулу и власти. Игрушка, которой он приходит поиграть. Мы все его игрушки. Глупо винить ребенка в том, что игрушки ему опостылели. Рано или поздно нас выбросят в мусор или отдадут другим… детям. Все, что у нас есть – время, так воспользуйся им. Когда мужчина доволен, он добр и щедр. Он может дать многое…
– Могу ли я получить свободу?
Мария улыбнулась и посмотрела на Лаверн из-под ресниц. В ее взгляде было что-то такое, что Лаверн никак не могла постичь. Некое тайное женское знание, коего сама она была лишена. Лаверн подумала, что уж Мария-то прекрасно знает, чего просить. И когда. В отличие от нее самой, которая оказалась настолько глупой, чтобы мечтать о несбыточном. Думать, что Сверр мог бы оставить ее в своей постели не на ночь, но навсегда…
Что ж, Мария действительно оказалась полезной и многому ее научила. Если Лаверн не может получить любовь, то хотя бы свободу получит. Свобода в этом мире стоит много дороже любви.
– Дай ему то, чего он хочет, – вкрадчиво посоветовала Мария. – Роди ему сына. А потом попроси, и увидишь…
В ту ночь Лаверн ушла на конюшни, прокралась в каморку Ча, обняла его крепко, прижавшись к горячему боку. Она слушала сиплое, больное дыхание мальчика и шептала едва слышно, уткнувшись носом в седую макушку:
– Я вытащу нас отсюда. Научусь ублажать Сверра, рожу ему, если понадобится, но добуду для нас свободу.
Ча тихо застонал во сне, будто сомневаясь в дерзкой ее затее. А Лаверн впервые за последние недели уснула крепко. И снились ей родные места. Болотистая земля, пахнущая торфом и прелым мхом, дом, утопающий в пышных цветах, и веселый Ча, резвящийся на лужайке с огромным бурым псом.