Орбинавты
Шрифт:
— Почему у тебя такой желтоватый оттенок кожи? — спросил он, проводя ладонью по ее бедру.
— Ем много моркови. — Она положила ему голову на плечо. — Люблю цвет шафрана. Люблю солнце.
— Поэтому ты живешь в золотом городе?
— Конечно, поэтому.
— А почему у тебя кожа такая гладкая?
— Слежу за собой, дорогой Алонсо. Благовония, умащения, притирания, ванны…
— Ты притворялась, что не слышала о Шахерезаде?
— Я притворялась, что не слышала сказки об Али-Бабе. Вторую историю я действительно не знала.
— Почему Суад не понимает арабского?
—
— Как ты нашла гостиницу, где я остановился?
— Если бы ты пожил здесь столько же, сколько и я, ты тоже знал бы, где останавливаются королевские чиновники, где — клирики, а где — люди, говорящие с акцентом андалусских морисков.
Ему показалось, что в воцарившейся между ними атмосфере доверительности можно задать несколько вопросов о ней самой, о том, откуда она родом, где и как научилась всему, что умеет, и так далее, но не стал этого делать, так как заметил, что характер ее поглаживаний стал меняться.
Они уже не напоминали сестринскую ласку. Скорее, Консуэло изучала его, быстро обходя пальцами плечи, уши, шею, грудь, соски, живот, — и тут непостижимым образом усилился ее аромат. Нет, она не опрыскала себя новой порцией благовоний. Усиливался именно ее собственный запах, напоминавший листья и кору. Была какая-то интимная связь между тем, что она делала сейчас руками, и этим запахом, вместе с которым Алонсо снова забыл свою предысторию, став стихией, такой же, как и она.
В этот и в следующий раз женщина позволила мужчине дойти до завершения в одиночку. Теперь его несло так, что даже специальное дыхание через узкую трубочку губ не помогло бы удержаться.
— Алонсо, милый мой варвар, — вдруг проговорила Консуэло почему-то очень серьезным тоном, когда он, обессиленный, откинулся на подушки, думая о том, что в ближайшие несколько лет ему придется отдыхать от телесных утех. — Нет ничего полезного в потере такого количества семени. И больше мы с тобой не будем так увлекаться. Мне совсем небезразлично твое благополучие и здоровье. Лишь сегодня я сделаю исключение, потому что хочу, чтобы ты понял, в чем именно состоит мой тебе дар. Сейчас я тебя измотаю, свирепый варвар. — Ее голос был почти печален. И вдруг глаза ее осветились заразительным внутренним смехом, и губы тронула улыбка.
— Ты не сможешь! — прохрипел он, прочистив горло. — У меня ничего не осталось.
— Конечно, не смогу, куда уж мне! — Она опять коснулась какого-то места на его животе, внизу, около лобка.
Алонсо захлестнул такой водопад страсти, что ему стало трудно дышать. Он хотел Консуэло так, как хочет изголодавшийся по женской ласке солдат, вдруг оказавшийся наедине с привлекательной обнаженной девушкой. Он рвался к ней так, словно от немедленного слияния их тел зависела судьба мира. Сам не помня, когда он опять оказался внутри ее, он двигался быстро и ритмично, подобно дервишу, все более ускоряющему кружение на месте в стремлении к экстазу. И экстаз наступил. Теперь это был не вулкан, а дождь — золотой дождь, пролившийся из огромной тучи, которая рассеялась, выпустив всю свою влагу и уступив место безбрежному солнечному сиянию.
— Сьелито,небо
— Я могла бы дать тебе поспать, — тихо говорила Консуэло, — но сегодня я вынуждена проявлять некоторую жестокость. Только так ты поверишь в безграничные возможности того знания, которым я хочу с тобой поделиться. Поэтому я сейчас сразу, без передышки, снова доведу тебя до кульминации.
— О, пожалуйста, не надо! — взмолился Алонсо, встревожившись не на шутку. Он уже не сомневался в том, что это не пустые слова.
— Ну, коль ты так вежливо просишь…
После пяти минут отдыха мужчина изменил свое решение.
— Консуэло, — произнес он с некоторой нерешительностью. — Я готов рискнуть, если ты обещаешь не касаться того места у меня на животе. Мне кажется, что то, о чем ты говоришь, просто невозможно.
— А вот здесь можно касаться? — Сверкнув кошачьими глазами, женщина молниеносно протянула руку и тронула заднюю сторону его шеи. Алонсо почувствовал горячую волну, но не там, где она коснулась, а глубоко в чреслах. — А здесь ты разрешаешь? — Консуэло обвила ногами его бедро и сжала его.
Дыхание Алонсо участилось. Он обнял ее и провел рукой по линии талии, не переставая удивляться совершенству ее тела. Оно было красивым не только для глаз, но и для рук. Оно было красиво на ощупь!
Алонсо попытался выдернуть ногу из ее хватки, но силы его уже давно покинули. Впрочем, Консуэло вскоре сама разжала ноги и стала проводить ногтями по внутренней стороне его бедра. Он, возжелав ее так, как будто никогда не желал раньше, ринулся, чтобы погрузиться в ее плоть и выплеснуть то, чего уже не было, но Консуэло его не впустила.
Испытав смесь удивления и облегчения, мужчина стал успокаиваться. Напряжение почти спало, когда женщина опять провела по какому-то месту на его теле. Он ринулся к ней, и она снова не впустила его. В следующий раз, опередив ее движение к какой-то точке на внутренней стороне его левой ноги, он быстро закрыл ее руками. Тогда она потянулась к соску. Он успел вовремя закрыть и его, но в это время ее вторая рука втиснулась между его поясницей и постелью и нажала на какое-то место на спине. Мест на теле Алонсо было больше, чем у него рук, и он не мог прикрыть все сразу. Его бросило к ней, как сжатую и отпущенную часовую пружину, и на этот раз снисходительная Консуэло Онеста, мечта морисков и начитанных торговцев тканями, пустила его внутрь, и Алонсо разрядился длинной серией толчков, причем из него уже ничего не выстреливалось, не выплескивалось и даже не вытекало.
В нижней части туловища все стонало и ныло, и, когда они встали на ноги, Алонсо обнаружил, что ему больно ходить. Консуэло облачила его в красную тогу и нахлобучила на его спутанные волосы венок из ярких разноцветных бумажных цветов.
— Пожалуйста, прости меня, мой патриций, — ворковала она, помогая ему подниматься по лестнице. — Я больше никогда не буду так себя вести. Но теперь, когда ты знаешь могущество моей науки, я обучу тебя ей, чтобы ни одна понравившаяся тебе женщина не могла перед тобой устоять.