Орбинавты

Далет Марк

— Ты думала о том, кто мог быть автором повести? — спросил Пако, когда официант, получив заказ, отошел от их столика.

— Он знает очень много подробностей, как из жизни моего отца, так и из истории Алонсо и моей бабушки. — Бланка поправила упавшую на лоб рыжую прядь. — Либо он был знаком со всеми, либо это один из них.

— Если верно второе, это означает, что Мануэль, вернувшись в Европу, сумел отыскать Росарио или Алонсо. Или их обоих, — заметил Пако.

— Какие вообще можно выстроить версии? — Бланка в задумчивости теребила салфетку. — Один вариант

таков: Мануэль, вернувшись с Пуэрто-Рико, нашел Росарио и Алонсо, и кто-то из них впоследствии написал эту повесть. Скорее всего, это было в Италии, куда Росарио и Алонсо бежали четырнадцатью годами ранее.

— Вариант второй, — продолжил дед. — Он нашел только Росарио. Алонсо с ней не было. Либо он так и не добрался до Генуи, либо добрался, но к моменту появления Мануэля умер или какие-то обстоятельства разлучили его с Росарио. Однако она знала его историю очень подробно, потому что Алонсо успел ей все это рассказать. После встречи матери и сына один из них написал повесть. Скорее Росарио, у которой всегда была склонность к литературе.

— Вариант третий, — сказала Бланка. — Отец не нашел бабушку и вернулся на Пуэрто-Рико. Там с ним познакомился автор повести, который был знаком также с Алонсо.

— Точнее сказать, — поправил Пако, — был знаком с историей Алонсо. Может быть, со слов Росарио.

— Или со слов Консуэло, которая тоже немало знала об Алонсо, — вставила Бланка.

Они замолчали, размышляя. Официант принес бутылку вина и наполнил два бокала.

Пако поднял свой.

— За встречу орбинавтов, — сказал он.

— За выход из одиночества, — откликнулась Бланка, беря бокал.

Ресторанчик постепенно наполнялся людьми. В глубине зала пианист играл на рояле.

— Отец не знал этого слова, «орбинавты», — рассуждала вслух Бланка. — По крайней мере, до возвращения в Европу. Ведь в свое время Алонсо ничего ему не рассказывал о рукописи «Свет в оазисе». Не знал он и других выражений, которыми пользовались Алонсо и бабушка и которыми пользуемся мы, потому что все они взяты из рукописи. «Глубина ствола», «древо исходов», «точка ветвления». Ему пришлось придумывать собственные. Не помнишь, как он называл глубину ствола?

— Кажется, «давность». Но вот что интересно! — воскликнул вдруг Пако. — И он, и Росарио независимо друг от друга пришли к сочетанию «ткань бытия», которого в рукописи не было!

— Росарио и Алонсо, — задумчиво проговорила Бланка. — Добрался ли он до Генуи? Нашли ли они друг друга?

— Мне кажется, путешествие через Францию было не таким уж опасным. Войны между Францией и Испанией начались позже, уже при Карле Пятом. Хотя нет, конфликт имел место и в тот период, когда Фердинанд Арагонский был регентом Кастилии. Но это все равно случилось уже после девяносто четвертого года.

— Мне кажется, что для бабушки было бы лучше, если бы с момента бегства из Кастилии она больше не видела Алонсо, — сказала вдруг Бланка с горечью. — Лучше бы ей было не видеть, как он состарится и умрет у нее на руках!

Пако не ответил. Он лишь кивнул и отвел глаза. Каждому из них

было что вспомнить.

Бланка де Фуэнтес выходила замуж всего раз. У нее было двое детей. Старший, Пальмиро, умер в раннем возрасте от чахотки. Младшая дожила до преклонных лет. Скромная, застенчивая, музыкально одаренная Раймунда, не наделенная, однако, другим даром, который стал бы для нее источником вечной юности. Когда Раймунде было двадцать, Бланка велела ей перестать называть ее мамой и обращаться к ней по имени, чтобы не привлекать постороннего внимания. Раймунда знала тайну матери. Знала, что Бланка умеет менять реальность, но не умеет стареть.

Долгое время они не виделись: Раймунда с мужем, солдатом из Мурсии, жила в Новом Свете. О том, что у нее в Испании есть мать, ни муж, ни дети не знали. Раймунда не смогла бы объяснить им, почему Бланка не стареет. В те времена тот, кто не доносил на ведьму, сам считался пособником дьявола, и люди в это верили.

Когда мужа уже не было в живых, а дети стали взрослыми, состарившаяся Раймунда сказала им, что решила отправиться на родину и принять постриг. В действительности она вернулась к Бланке, чтобы провести с ней остаток своих дней.

В последние годы дряхлая, почти слепая старушка опять стала называть цветущую молодую женщину мамой, как в детстве. Но она уже не могла ходить, с людьми больше не встречалась, поэтому никто услышать этого не мог. Раймунда почти все время лежала, а Бланка ухаживала за ней, как за ребенком. Так же, как она делала это много десятилетий назад, когда Раймунда действительно была младенцем. Один раз к ним неожиданно нагрянул Пако, живший тогда в Португалии. По просьбе Бланки он целый вечер играл на гитаре, чтобы доставить удовольствие Раймунде.

Потом старушка, с трудом шевеля губами, надтреснутым голосом поделилась с Бланкой своим наблюдением:

— Знаешь, чем отличается переживание музыки в юности и в старости? Нет, мама, ты не можешь этого знать, потому что ты будешь юной, даже когда тебе будет тысяча лет!

— Не надо так волноваться, — испугалась Бланка.

Но Раймунда продолжала говорить:

— Важно не то, сколько лет человек уже прожил на земле. Важно его собственное ощущение отдаленности или близости последнего мига. Когда впереди простирается длинная жизнь, как это представляется молодым людям, в музыке всегда звучит какое-то обещание. Она всегда что-то сулит. И мы с трепетом и восторгом смотрим вперед, ожидая выполнения этих посулов.

Она немного помолчала, словно набираясь сил для продолжения.

— Наслаждение музыкой в старости — более чистое, потому что мы наслаждаемся только лишь гармонией и мелодией. Мы больше не слышим в ней ложных обещаний, которых, впрочем, в ней никогда и не было.

В день смерти сознание ненадолго вернулось к Раймунде, и она, задыхаясь, с трудом шевеля морщинистым ртом, произнесла свои последние слова:

— Не печалься, мама! Любой ребенок хочет, чтобы его мать жила вечно и всегда была молодой. Мне повезло родиться именно у тебя. Я очень счастливый ребенок…