Опоздать на казнь
Шрифт:
Сотни и сотни раз он прокручивал в голове сцену своего ареста. Дикие, дикие времена наступили, солидный человек не может просто поужинать в приличном месте в компании близких ему людей.
Ужинал в тот вечер полгода назад Корень в ресторане «Палкинъ» — новом фешенебельном заведении на Невском проспекте. За столом были только свои. Никаких важных вопросов не решалось, планов не строилось, проблем не обсуждалось. Они просто ужинали. А вот за соседним столиком у людей явно были проблемы. И проблемы нешуточные. Легкая перебранка переросла в крупный скандал, а тот уже в драку и перестрелку. Милиция явилась как черт из табакерки в ту же секунду, но вот почему-то пристальное внимание было уделено не стрелявшему в потолок подгулявшему хлыщу за соседним столиком, а именно Корню и его окружению.
И
Однако слишком уж гладко прошел арест, одним невезением это вряд ли можно было объяснить. Слишком гладко. Что ж, возможно, и соседи по ресторану были подставными, и пасли менты именно его — Корня, такое уже случалось. «У ментов никогда не хватает ума играть по-честному», — в который раз подумал старый вор и зло сплюнул. Ему вспомнился его первый срок, тогда тоже попался на глупости и мелочовке. Анекдот просто — хоть учебник для начинающих воров пиши, — как Корень пришел продавать краденое к указанному барыге, а тот оказался мусором. Тот урок ему дорогого стоил, однако он ни о чем не жалел. Зона оказалась для него важнее цивильных университетов. «Всем, что я в жизни имею, я обязан зоне» — именно так перефразировалась известная фраза. Ни к чему лишние премудрости, когда ты узнаешь всю изнанку жизни и постигаешь все ее таинственные механизмы. А постиг в этой жизни Коренев немало. Потому и не боялся ни тоскливого ожидания, ни трудного тюремного быта, ни неизвестности судебного заключения. Чего страшиться — все это уже неоднократно пройденный путь. Страшило его другое — мир, в котором он чувствовал себя на своем месте, последнее время стал достаточно зыбок, дикие, дикие времена наступают. Молодняк наглеет и звереет, авторитеты для них давно утратили свой авторитет — вот такой печальный каламбур. Может, и лучше сейчас для него вернуться на зону, отсидеться, понять, что к чему, восстановить прежние связи, набрать новых. Власть старого вора утекала из рук. Дикие времена наступили.
В камере триста шестьдесят четыре, где в данный момент содержался Корень и где сутками раньше был удавлен Андрей Бурцев, действительно содержалось двадцать пять человек — на четырнадцать койкомест. И разумеется, Корень тут был признан главным. Паханом. По крайней мере, в Крестах с его авторитетом никто не спорил.
Коренев Степан Корнилович оказался не слишком-то разговорчив. Спокойный, рассудительный Мяахэ уже начинал злиться. Старый вор не шел на контакт.
— Да вы что, гражданин начальник! С какой стати я ссучиваться должен? За какие-такие блага и радости?
— Никто тебе ссучиваться не предлагает, Коренев, — строго сказал начальник тюрьмы.
— А как это называется, интересно? — иронически поинтересовался Корень.
— Ну, Коренев, я же тебе говорю — мы можем посодействовать в плане назначения суда. Не надоело тебе его в Крестах дожидаться?
— А я никуда не тороплюсь! Нам, знаете ли, и тут неплохо. — Корень нагло улыбался, но был настороже.
— Ну я могу за тебя и походатайствовать!
— Вот еще, чтоб за меня начальник Крестов ходатайствовал! Да я от такого позора не отмоюсь. Ерунду говорить изволите!
Уговоры, неоднократно причем повторенные, уже иссякали. Распалившийся Николай Петрович решил перейти к угрозам и обвинениям:
— А не кажется ли тебе, мил друг, что твое нежелание содействовать может быть расценено как причастность? Быть не может, будто в камере что-то без твоего ведома творилось. К тому же убийство! Небось сам инженера и заказал. Откажешься сейчас говорить — на тебя и повесим.
— А ты не судья — на меня мокруху вешать! Ты хоть дело мое почитай, крыса тюремная! Когда это я на мокрое шел? Я тут по всем краям чистенький! А коли ты за вверенным тебе контингентом уследить не можешь и у тебя на глазах молодежь самоуправничает, ты на меня это не вешай! Я тебе за деньги не нанимался в камере порядок мести.
Видя, что разговор заходит в тупик, в дело вступил Гордеев:
— Степан Корнилович! Вот вы слова такие упоминаете — «контингент»,
Но старый вор и сам понял, что ляпнул лишнее, и снова замкнулся, отвечал только «да-нет», или не отвечал на вопросы вовсе.
Гордеев все же решил воззвать к его совести, если не к гражданской, то хотя бы к человеческой.
— Степан Корнилович, да поймите вы, ради бога, что на этот раз тут не разборка творится — кто у кого что украл, кто кого обманул, подставил, убил. Тут речь идет о большой опасности.
— А ты гэбэшник, что ли? В органы безопасности меня вербуешь?
— Нет, я не гэбэшник и не мент. Я вообще лицо гражданское, — признался Гордеев. — Но о помощи вас прошу. Если мы их сейчас не найдем, не остановим, то дело тут не ограблением банка пахнет. А взрывом. Большим взрывом. Причем атомным.
— И какой же ты помощи от меня ждешь? Я же тебе сказал, что стучать не стану.
— Но у нас же это единственная ниточка к преступникам — найти того, кто Бурцева убил. Разобраться надо.
— Тебе надо, ты и разбирайся.
— А я разбираюсь. — Гордеев уже сильно нервничал. Эта карта оказалась не козырной. Видимо, придется вернуться к сомнительному плану внедрения в камеру к уголовникам, дабы провести там собственное расследование, но теперь он засвечен перед паханом и вдвойне нуждается в его помощи.
Однако Корень будто читал его мысли:
— А что, лицо гражданское! Вот садись к нам за компанию, да и разбирайся. Я тебя сдавать не буду, но и их тебе не сдам. А молодежь воспитывать надо. К тому же, если ты говоришь, что они бомбу делать хотят, по-хорошему останавливать придется. Но тут я тебе не помощник, одно могу обещать, ежели ты не мент, — я тебя не сдам.
На том и порешили. Гордеев решил отправиться в гостиницу, отдохнуть и выспаться, а заодно при участии Лены сочинить себе легенду — покрасивше да поправдоподобнее.
— Долгие проводы — лишние слезы, — сквозь сон пробормотал Гордеев. Вчера они четко и ясно проработали его легенду. Легенда заключалась в следующем: он, предприниматель Ольховский, решил стать медиамагнатом, для чего взял денег на газету, которой не существовало в природе, у двух серьезных предпринимателей. Но газету выпускать не стал, а вложил эти деньги в партию итальянской обуви, на чем и наварился. Сначала наварился, а потом попался. Встретились два серьезных предпринимателя на неком фуршете, и один другому возьми да и похвастайся, что у него скоро своя газета будет, вот скоро, вот уже буквально завтра. И для понта достает из кармана распечатку «пилотного номера» и показывает другому. А другой очки на носу поправляет, газету рассматривает и не может поверить своим глазам: ведь в эту же самую газету он вкладывал деньги! И теперь выясняется, что придется делить ее с конкурентом! Но и этого мало: так называемый «пилотный номер» оказался всего лишь распечаткой одного довольно популярного интернет-ресурса, на котором, в плане развлечения, отметились в разное время всяческие известные и не очень авторы. Замели предпринимателя Ольховского и поместили в камеру. Эта история не была такой уж вымышленной и надуманной: пару месяцев назад Юрий слышал в Москве о подобном деле, даже фамилию запомнил — Ольховский. Красивая фамилия; только москвичу с красивой фамилией несказанно повезло — за него вступились какие-то совсем уж запредельно высшие силы, и новоявленный Остап Бендер отделался легким испугом и большим штрафом, который за него и заплатили все те же высшие силы. Юрию, то есть предпринимателю Ольховскому из Питера, повезло меньше.
Когда легенда была проработана в мелочах и подробностях, часы показывали одиннадцать тридцать вечера. Это такое время, в которое спать ложиться как-то глупо, а идти куда-то, особенно если завтра ждет ответственное дело — еще глупее. Так, слово за слово, Лена и Гордеев оказались в одной постели, хотя совершенно не собирались таким образом проводить вечер перед ответственным делом.
— Я буду ждать тебя. Надеюсь, срок навесят небольшой, — сказала Лена на прощание.
— Да знаю, как ты ждать будешь, — вошел в образ Гордеев. — Завтра же к соседу в гости зайдешь телевизор посмотреть, а через неделю домой вернешься — за вещами!