Они брали Рейхстаг
Шрифт:
Дужинский перевел, и немцы, не нарушая строя, стали аккуратно класть на землю пистолеты. Штабель рос на глазах.
Сьянов поспешил к своей роте в рейхстаг, из подвалов которого тоже выходили капитулировавшие немцы. Все говорило о том, что не сегодня, так завтра наступит долгожданный мир. И Сьянов со счастливой улыбкой вдруг осознал, что ему пришлось быть едва ли не последним парламентером Великой Отечественной войны.
Головная часть колонны спустилась на площадь, миновала ее и скрылась в «доме Гиммлера», а пленные все выходили и выходили…
Более полутора часов продолжалось шествие укрощенных
…Сколько военных парадов видела ты, Королевская площадь! Сколько сводных оркестров слышала, барабанного боя и надрывных воплей! Ты дрожала от топота тысяч вымуштрованных солдатских ног. Наверняка маршировали перед фюрером и многие из этих, что идут сейчас вразнобой, шаркая ногами. Не строй, а похоронная процессия.
Пройдут годы, десятки лет. Из развалин возникнет новая Германия, может, и площади дадут иное название…
Было раннее утро 2 мая 1945 года. Над Берлином поднималось солнце. Сквозь дым пожарищ оно смотрело на город тускло-красным глазом, словно еще не веря, что на земле воцаряется мир,
Глава десятая
То наша кровь…
1
Услышав о капитуляции гарнизона Берлина, Правоторов воскликнул:
– Ну, братва, шабаш, отвоевались! – и расстегнул верхние пуговицы гимнастерки.
Заметив, что вслед за ним расстегнули воротники и другие разведчики, усмехнулся – до чего же привыкли подражать ему. Впрочем, в этом случае есть и что-то другое. Натерла шею гимнастерка ва войну. Вон Орешко даже две войны прошел. Душа солдатская на волю просится.
– Айда на крышу! – крикнул Сорокин.
Восьмерка разведчиков бросилась за лейтенантом и быстро оказалась на фронтоне здания, у своего флага. Как-то само собой вскинули автоматы и с криком «ура» дали троекратный салют.
Тут их и подглядели фотокорреспонденты центральных газет. Явилась целая группа – Рюмкин, Шагин, Редькин, Архипов… Предложили запечатлеть этот момент. Только флаг попросили перевесить пониже, чтоб удобнее снимать. Как раз поблизости оказался и Heyстроев.
– Неплохая картина получается. Можно с вами?
– Давай, капитан, салютуй победе!
– Пусть Вильгельм Первый не смущает вас, – пошутил Рюмкин, указывая на всадника. – Как видите, бывший император Германии фиксирует поражение своих потомков.
Едва фотограф успел щелкнуть аппаратом, как на крыше грохнул снаряд. Осколки зловеще пропели невдалеке.
Все невольно повернули голову в сторону купола, невдалеке от которого разорвался снаряд. Над тем местом медленно поднималось сизое облачко.
Заговорили, строя разные предположения. Вскоре пришли к общему-мнению, что это выстрелило где-то неподавленное орудие. В дикой злобе фашистские артиллеристы ударили по Знамени Победы. Значит, прячутся еще в городе фашистские недобитки, хотя по улицам идут колонны капитулировавших гитлеровских войск.
Может, и еще ударят? Но нет, нового выстрела не последовало. По-видимому, обезумевший артрасчет тут же обезвредили. Шагин заметил, что разведчики оставались на своих местах, и сфотографировал их еще раз.
Потом
Рюмкин как бы в оправдание, что снимает с опозданием, сказал:
– Мы старались не отставать от передовых частей, но сделать это было нелегко… Впрочем, справедливости ради следует сказать, что у рейхстага корреспонденты побывали раньше, чем вы с флагом…
Разведчики только переглянулись, посчитав эти слова за неудачную шутку.
– Напрасно усмехаетесь, – с достоинством заметил Рюмкин. – Вот эти ребята, – указал он на Редькина и Архипова, – на штурмовиках сюда задолго до вас прилетали, бреющим полетом над улицами прошлись. И при этом выполняли роль не только фотографов, но и стрелков-радистов.
– Стрелять, к сожалению, не пришлось, – вставил Архипов. – Только снимали.
Разведчики, считавшие в душе фотокорреспондентов людьми глубокого тыла, с уважением посмотрели на них, не скрывая своего удивления. Нелегко, оказывается, и снимки добываются в бою…
Тут же их ожидал корреспондент Совинформбюро Роман Кармен. Он подробно расспрашивал обо всем, записывал в блокнот, чтобы затем протелеграфировать для иностранной прессы о том, что познакомился с командиром взвода разведки лейтенантом Сорокиным, бойцы которого под ураганным огнем противника взобрались на крышу рейхстага и водрузили Знамя.
Долго стояли разведчики на крыше рейхстага, рассматривая покоренную столицу Германии. Во многих местах еще полыхали пожары – рвалось ввысь пламя, клубился дым, растекаясь по кварталам. Со всех сторон неслось раскатистое «ура», всюду гремели залпы. Воины шли к рейхстагу, чтобы оставить свои фамилии на его стенах.
Кое-где на улицах строились красноармейские колонны, другие шли с боевыми песнями, звучали духовые оркестры. Необыкновенно торжественными казались эти песни и маршевая музыка среди развалин, дыма и пламени. Пусть с опозданием на один день, но советские воины в Берлине все же отпраздновали Первомай – день международной солидарности всех трудящихся, ради грядущей победы которой на всей земле они пролили свою кровь.
Разведчики обвели глазами круто извивающиеся берега Шпрее, пересекающей центр. Узнали места, по которым шли с боем. Поглядели на зловещую тюрьму Моабит, замки с которой сбила их дивизия.
– А смотрите, сколько людей валит через «мост смерти»! – крикнул Булатов, указывая на мост через Шпрее.
– Теперь, Гриша, он уже перестал быть «мостом смерти», – заметил Сорокин.
Иван Лысенко посмотрел на площадь, стараясь лучше разглядеть Кенигсплац, по которой ему пришлось трижды проползти под бешеным огнем. В большом волнении стоял Правоторов. Ему хотелось громко запеть, чтобы далеко были слышны отсюда, с высоты, звуки победной песни. Он перебирал в памяти знакомые мелодии, но ни на одной не мог остановиться. Надо что-то такое, что отразило хотя бы частицу переживаемого им самим. Вдруг в голове вазвучала «Партизанская». Хорошо бы ее, но не совсем подходят слова о Тихом океане – рановато еще о нем вспоминать. Постарался подобрать на ее мотив новые слова. И когда уже спускались вниз и проходили по овальному залу, зазвучал его мужественный баритон: