Они брали Рейхстаг
Шрифт:
– Почему из боя не выходит? – спросил Неустроев.
– Разве не знаешь замполита, товарищ капитан? Разошелся так, что ничем не остановишь… А Ярунов почти очистил галерею!
– Откуда узнал?
– Мы со Щербиной видели. Путь-то к вам из-за пожара длинный: сначала на второй этаж, потом через окна и через главный вход – сюда.
– Сьянов просит подкрепления, хоть несколько человек.
– Подбросим.
Тут же прикинули, кого можно послать. Понимали, если очистить от гитлеровцев купольный зал, всем станет
Нашлись, конечно, и добровольцы. Одним из первых вызвался неугомонный Щербина.
– Погляди на себя, – по-отечески сказал Гусев. – У тебя вон гимнастерка чуть не до ремня обгорела.
– Это чепуха. У вас, вижу, даже брови подгорели, а вы же не отдыхаете?
Кузьма провел рукой по бровям. Действительно, вместо бровей короткая жесткая щетина, на пальцах черный пепел. Вот черт возьми! Даже и не почувствовал, когда это случилось.
– Не обязательно ординарцу идти, понимаешь? – привел Гусев последний довод.
Сказал, хотя знал: упрям Петр. Так и есть – уже нашел неотразимый довод:
– Петру Николаевичу тоже не обязательно было в первом ряду бежать.
Гусева тронуло, что ординарец в такую минуту вспомнил Пятницкого, жизнью своей проложившего путь в рейхстаг. Запретить сейчас Щербине идти на помощь Сьянову – значило бы погасить искренний порыв его души.
Усиленная подкреплением, рота Сьянова перешла в решительную атаку. Ее поддержали фаустники Козлова. Сорокин развернул орудие и пустил несколько снарядов в зал.
– По всем правилам, Илья Яковлевич, с артподдержкой, – пошутил он.
Более часа длился тяжелый бой. Стрельба еще продолжалась, а чуткое ухо Неустроева уже улавливало, что бой пошел на убыль. Дал команду тушить пожар и первым кинулся к горящим шкафам. По звукам стрельбы определил, что сьяновцы выбили гитлеровцев из зала под куполом, что угроза нападения с тыла миновала. А пламя между тем подбиралось уже к штабным комнатам.
Опираясь на палку, вошел Берест в обгоревшей, изодранной одежде. Фуражка смята, кожанка почернела и покоробилась от огня, брюки порваны. Едва держится на ногах, но лицо улыбается.
– Не выдержали эсэсики! В подвалы, как крысы, драпанули!
Замполит тяжело опустился на стул. Он еще был охвачен лихорадкой боя. Рассказал о подвиге Исчанова. Кажется, семерых уничтожил комсорг роты Сьянова, прежде чем пал. О себе же – ни слова.
Подняв голову, Берест увидел в дверях Матвеева. И сразу вспомнил о фуражке. Виновато улыбнулся:
– Уж не обессудьте, Исаак Устинович. Не сберег фуражку.
Матвеев отмахнулся:
– Да что вы. Пустяк!
– Э нет, не пустяк, – заметил Неустроев. – Вещица, можно сказать, историческая: вы штурмовали в ней рейхстаг, а Алексей Берест играл роль полковника на переговорах.
Стрельба стихла, лишь изредка
Вошел Гусев.
– Белый флаг выбросили, – объявил он. Поглядев на Береста, пошутил: – Не дай бог, опять потребуют полковника. Теперь, Алексей, ты не сойдешь…
Замполит нахмурился:
– Хватит! Никаких полковников. Выйдем какие есть. – Он медленно поднялся и, прихрамывая, пошел за комбатом.
В коридоре еще вихрился дым, но пожар угасал. Из дыма вынырнул Ярунов с несколькими бойцами. Гимнастерки в дырах, лица в копоти. Приложив руку к обгоревшей пилотке, доложил:
– С фашистами на галерее покончено.
Никаких подробностей, ни слова о том, чего стоил его группе пожар, какие муки они вынесли. Но выстояли и уничтожили фашистов, прорвавшихся на галерею. «Без громких слов сделал невозможное, – подумал Неустроев, глядя на Ярунова. – До чего ж скромен этот человек!» В долгом, крепком рукопожатии соединились их руки «Вдруг возгласы «Вода! Вода!» эхом понеслись по рейхстагу. Термосы доставили бойцы во главе с Бодровым.
– Пейте, братыши мои, пейте на здоровье, герои!
Солдаты сбегались, жадными глотками пили воду, заливая горевшую в них жажду.
5
Около четырех часов ночи гарнизон рейхстага попросил советское командование прекратить огонь и вступить в переговоры.
О том, что немцы запросили парламентера-генерала, майор Соколовский немедленно доложил командиру полка и комдиву.
– Ишь ты, еще и марку пытаются держать, – засмеялся в трубку Шатилов. – Решайте сами, кого послать, Александр Владимирович. Думаю, что об их просьбе знают уже и в корпусе, и в армии. Но по команде все же доложу.
Соколовский задумался. Последние части гитлеровцев в Берлине сдаются. Как-никак, а парламентер должен быть на высоте. Все же участники штурма измучены, грязные, в обгоревшей одежде.
Офицеры, с которыми майор стал советоваться, долго перебирали возможные кандидатуры, пока не остановились на Сьянове. У него достоинства и твердости хватит, ум гибкий, на все реагирует правильно… Вот только звание… Но в конце концов и это на пользу: пусть враги лишний раз почувствуют, что с ними не церемонимся – посылаем кого хотим, а не кого просят.
Пока Сьянов, пользуясь затишьем, спал, из полка доставили для него одежду и обувь.
– Не сробеешь, Илья Яковлевич? – полушутя спросил Соколовский, объяснив цель вызова.
Обычно полуприкрытые веками, глаза сержанта широко открылись.
– Не удивляйся, – пояснил майор. – Мы хорошо знаем твою храбрость в бою, но ведь сейчас надо идти в логово врага…
– Опасность, товарищ майор, меня не страшит, – сказал Сьянов, словно догадавшись, о чем думал Соколовский. – На подлость фашисты теперь вряд ли пойдут. За шкуру свою дрожат.