Окопники
Шрифт:
— Теперь ясно, шо наш старшина в дида, — ухмыльнулся Тесля.
— А ты в кого?
— А я в батька, якый писля гражданской войны спалыв свою тифозну шинель.
Солдаты загудели одобрительно.
Старшина взял мой вещмешок и повел в землянку, выстроенную под его личным руководством. На сооружении всех ротных землянок он неизменно выступал в двух качествах — и архитектора, и прораба. Как две капли воды, были они похожи одна на другую. Та, в которую старшина привел меня в этот раз, не составляла исключения: узкий проход, низкий потолок, справа
Не успел я присесть к столу, как в землягжу вошел Полулях и принялся тискать меня.
— Кого я бачу!.. Совсем мы замаялись здесь с нашим Сидориным. Цей военный подае таки команды: «Заряжающие, будьте любезны, опустите мину в ствол и, пожалуйста, поторопитесь». Прощаю ему все только за рассказы про Швейка.
Появившийся вслед за Полуляхом Сидорин, слабо улыбаясь, присел у печки и молча подбрасывал в нее дрова. А старшина раскладывал на столе консервные банки, хлеб, кружки и даже завернутые в газету вилки.
— Замерз? — спросил я Полуляха, всматриваясь в его посиневшее лицо.
— Еще бы! На сосне сидел. Витер дуе там лютый. А у старшины шо вверху, шо внизу норма одна — сто граммов. Попросишь добавку, он тебе сразу: «Мий дид на японский войнн капли в рот не брав!» Его дид не брав, а мы страдаем. У Тесли вон тоже був дид, так тот пил горилку день и ночь…
Старшина так же, как и Сидорин, вроде бы и не слышал балагурства Полуляха, сосредоточенно занимался своим делом.
— На прежний наш НП случайно не довелось наведаться? — спросил меня Полулях.
— Извини. Совсем забыл. Тебе привет от Вали.
Лицо Полуляха расплылось в довольной улыбке.
— Не забыла! — подмигнул он Сидорину.
— Простой долг' вежливости, — резюмировал тот.
— Как твоя малышка? — спросил я Сидорина.
До госпиталя я знал все подробности о его маленькой дочке, которая родилась уже после того, как его призвали в армию. О ней много писала ему жена, студентка, а он пересказывал эти письма мне, иногда даже читал вслух целые страницы.
— О! — сразу оживился Сидорин. — Она уже говорит «папуля».
— Цей папуля — строитель дорог — писля войны затаскае ее по билу свиту в вагончике, — подхватил Полулях.
— Ничего нет лучше, чем вести новую дорогу через степи, горы, тайгу, — мечтательно произнес Сидорин. — И жизнь в вагончике тоже прекрасна.
— Не знаешь ты ту пору на пасеке, когда гречиха цвите, — возразил Полулях и зажмурил глаза для того, чтобы лучше представить себе цветущее бело — розовое поле и разноцветные ульи на нем.
— Ладно, — сказал я примирительно, — придется, видно, мне после воины остаться в армии, чтобы один из вас спокойно строил дороги, а другому никто не мешал качать мед в шалаше у гречишного поля.
26
Над
В цветке одуванчика, выросшего на бруствере окопа, заночевал пушистый шмель. Саук дышал на него, согревая. Шмель взъерошился, но не улетал.
Впереди виднелась небольшая высотка, густо поросшая бурьяном. Там были немцы. А за спиной у нас, в низине, дымилась утренним туманом речка. Рассеется туман, и с той высотки, что перед нами, противник ясно увидит переправу и возобновит интенсивный обстрел. Потому-то командир полка и поставил задачу взягь высотку, чтобы лишить противника возможности наблюдать за переправой и подступами к ней.
Я обернулся, услышав позади чьи-то шаги. К окопу подходил Тесля с термосом за плечами. Он снял с себя ношу, вытер пилоткой пот с лица и, спрыгнув в окоп, загадочно ухмыльнулся.
— Жаль, миста мало, а то попросил бы я вас, товарищ старший лейтенант, стопт ать гопака.
В руках у него появилось письмо. Причем в настоящем конверте — большая редкость на фронте. Я торопливо вскрыл конверт. В нем оказались письмо и фотография Вали. Она сидела в плетеном кресле, похожем на то, что было у меня на чердаке. В уголках губ затаилась улыбка.
Пока я рассматривал фотографию, Тесля с кружкой чая в руке стоял у меня за спиной, бурчал негромко:
— Ничего, гладкая… И на якых такых харчах?..
Я взял у него кружку. Налил себе чаю и Саук. Чай был чуть теплым, но заварен, несомненно, самим Теслей — с какими-то пахучими, только ему известными травами.
Чаевничая, мне пришлось выслушать сетования Тесли на старшину. Телефонист был убежден, что о солдате надо судить по внешнему виду его обуви. За своими сапогами он ухаживал тщательно. Они давно отслужили свой срок, изрядно растоптались, поистерлись, но, с точки зрения
старшины, пригодны к носке. Старшина наш выдавал солдату новую обувь только в том случае, когда старую можно было без малейшего сожаления выбросить.
— Непорядок получается, — жаловался Тесля. — Кто сапог не жалеет, тому новые дают, а кто жалеет, тот в расшлепанных щеголяет.
— Разберусь после того, как возьмем высоту, — пообещал я.
Солнце поднялось выше. Шмель пригрелся и улетел с одуванчика. Приближалось время атаки. За рекой раздался первый залп батарей артиллерийского полка. Подала свой голос и наша минометная рота.
По сигналу с КП батальона — красная ракета — двинулись вперед стрелковые роты. Поспешили за ними и мы с Сауком, а позади нас Тесля разматывал с катушки провод.
Атака удалась. Высота была взята. Рота приступила к смене огневых позиций. На ротном НП, в обвалившейся немецкой траншее, внезапно появился командир батальона. Следом шел замполит. Ои прихрамывал, по пальцам левой руки, сжимавшей правую чуть выше локтя, сочилась кровь.
— У кого есть бинт?
Тесля протянул индивидуальный пакет. Комбат разрезал ножом рукав гимнастерки замполита, ловко перевязал рану. Приказал мне: