Окопники

Коллектив авторов

НОРД — ОСТ

Гремел норд — ост, как сто орудий, Швырялся бешеной волной. И вмиг дома, причалы, люди Покрылись коркой ледяной. Лежали спрутами коренья. А утром кончился заряд. И вот стеклянные деревья В лучах торжественно горят. О, Русь, ты все норд — осты знала, Сквозь ураган войны прошла. Свою свободу защищала, С колен Европу подняла. Салюты майские взлетали, И обнимались фронт и тыл. И трубку мира

хитрый Сталин В спасенном мире закурил. Теперь пришло иное время, Подонки хаят Сталинград. Но как стеклянные деревья, Стоим мы в радуге наград. Еще норд — ост ворвется сильный, Но нас ему не застращать. Какой бы ни был строй в России, Россию будем защищать!

ПЕХОТА

Гудит земля от взрывов и от стонов, Дрожит всем телом вплоть до полюсов. И провода армейских телефонов Накалены от хриплых голосов. Окопный быт. Обычная работа. Немецких мин томящий свист и вой. Опять встает несчастная пехота И в снег опять ныряет с головой. А мы летим, по компасу сверяя Маршрут из тыла до передовой. И стороной пройдя ворота рая, Мы в этот ад врываемся земной. И все, что есть у немцев огневого, Они на нас обрушат в этот миг. Но мы на цель бесстрашно и сурово Через огонь рванемся напрямик. Потом, прорвав обугленное небо, Уйдем назад, на временный покой. А пехотинец вылезет из снега И нам махнет простреленной рукой.

* * *

ПОМНИМ МЫ…

Юрию Бондареву Помним мы, как у дальнего тына, На закате сгоревшего дня, Умирая от жажды и дыма, Батальоны просили огня. Как, царапая низкое небо, Колыхались косые штыки — По горячему волжскому снегу Шли в бессмертье седые полки. Знаю, сердце для Родины милой Отдадите вы, песней звеня, Если выйдя из братской могилы, Батальоны запросят огня. Сижу — седой майор усталый, Гляжу на белый снег в окне. Дорог протопал я немало — И половину — на войне. Хотя пахал я не в пехоте, Не бил подошвы на плацу, Мои дороги вы найдете — Они проходят по лицу. На них снежок летящий тает, Текут и слезы, и дожди. Где их конец, никто не знает, Не скажет, что там впереди? Не разгадать уже шарады На тихом склоне зимних дней. А мне и знать-то всего надо, Что будет с Родиной моей?

«КРАСНО — КОРИЧНЕВЫЕ»

Ивану Свистунову — североморцу, журналисту

Это самое кровное, самое личное, Если кто-то в газетке, ехидно кляня, Называет красно — коричневыми Побратимов моих и меня. Мы над умником этим смеемся беззлобно: Знаем, в мире хватает обученных дураков. Хотя, впрочем, нашли они точное слово, Мастера

всевозможнейших ярлыков. Потому-то сквозь смех я спокойно и властно Говорю в День Победы острослову тому: Да, спасали свободу мы под знаменем красным И смывали с Европы коричневую чуму. Милый мой, не такое я слышал и видел, И с газеткой в руках я на новой заре Вновь смеюсь, а душа тихо плачет в обиде. И рука рвется к старой пустой кобуре.

* * *

Опять, Иван, взгрустнулось что-то, Давай присядем, помолчим О буднях Северного флота, О лодках, сгинувших в ночи. Мы сотой доли не сказали О нашей жизни фронтовой. Пусть встанут вновь перед глазами Рыбачий, Ваенга, Поной. Из глуби страшной и студениой Пусть выйдут недругам на страх Иван Сивко, Борис Сафонов В своих посмертных орденах. Пускай они, герои флота, Посмотрят, правильно ль живем?.. Давай присядем, вспомним хлопцев И песню Букина споем.

ЭСКАДРИЛЬЯ «ЧЕРТОВА ДЮЖИНА»

Командиром был усатый майор с украинской фамилией, оканчивающейся на «ко», — то ли Кузьмейко, то ли Кондратенко. Он был из плеяды чкаловских асов, бесстрашных и отчаянных, навеки влюбленных в небо и ставящих жен рядом, но после авиации.

По аэродрому он ходил по — хозяйски уверенно, поверх его кожаного реглана крест — накрест висели планшет и какой-то парабеллум в деревянной кобуре, на груди болтался тяжелый «цейсовский» бинокль, за широким ремнем торчала ракетница. Вид у него был романтико — партизанский. Рассказывали, что во время боев на Халхин — Голе он однажды по тревоге выбежал из казармы в нательном белье, взлетел на своем тупоносом ястребке раньше других и завалил два японских самолета.

В разговоре со всеми, кроме командира дивизии, он называл свою эскадрилью «чертовой дюжиной». Да и на самом деле, его парни дрались, как черти. Все они, исключая более старшего командира, были молодыми и неженатыми. Крылатые сынки понимали батьку с полуслова или просто по набору авиационных жестов.

Когда оперативный дежурный звал майора к телефону, он, уже почти сорокалетний, бежал прытко и сноровисто, зычным голосом кричал в трубку:

— Командир «чертовой дюжины» слушает!..

Если это посты визуального наблюдения (ВНОС) сообщали место и курс самолетов противника, он кричал своим орлам дежурной пары:

— Колька! Петька!

При этом он крутил над головой рукой, дескать, запускай моторы, другой рукой показывал, где находится противник и курс его полета, пальцами объявлял высоту и уже через минуту — другую его отчаянные сорви — головы прямо со стоянки взлетали парой.

Командиру «чертовой дюжины» прощалось многое, он и его хлопцы задания всегда выполняли отлично, а своих потерь не имели. К августу сорок первого года у них погиб

только один лейтенант на второй день войны. Я был очевидцем этого трагического эпизода.

Немецкие «хейнкели» пришли повторно бомбить железнодорожную станцию Котовск, где грузились в поезд женщины с детьми. Наше летное поле находилось в семи километрах от станции, и мы слышали глухие взрывы.

Вторая группа бомбардировщиков пришла через час. Когда подали сигнал на взлет дежурной пары, один из летчиков, бросив недокуренную папиросу, тихо сказал нам:

— Прощайте, ребята! Посадки не будет.

Мы видели, как подпрыгивая на выбоинах колхозного поля, взлетали два истребителя и направились к «хейнкелям». Они шли цепочкой на малой высоте, и их тяжелый прерывистый гул моторов взвинчивал наши нервы.

Вдруг мы увидели, как один из «ишачков» круто развернулся и пошел прямо в лоб ведущему бомбардировщику. Оба самолета рухнули на границе аэродрома, вспыхнув гигантским факелом.

Я часто жалею, что не вел тогда никаких дневников, не записывал фамилий боевых товарищей.

Но дальним светом озаренный, Писать я буду о войне, Пока не вспомню поименно Всех, кто живет еще во мне.