Океан для троих

Минт Реджи

Дороти протянула ладонь вперед, сама с удивлением рассматривая темный до черноты кровоподтек, большой, почти во все предплечье, по которому цепочкой шли белые отметины – точно осьминог присосался. Тонкая кровавая полоса от ножа – неглубокая, начиналась чуть ниже синяка и даже не сочилась кровью там, где пересекала его.

– Это Сердце Океана – нечто вроде… – поморщившись, начал Морено.

– Пиявки. Кровососа. Не хочет работать задарма, – продолжила Дороти, откинулась на переборку, чувствуя себя беспричинно счастливой, и с усмешкой выдохнула: – Если вспомнить, откуда мы его достали – то не удивительно. Подарочек с гнильцой. Где оно, кстати?

– Шут его знает, на полу – отшвырнул

куда-то, – Морено неожиданно ухватил Дороти за руку и прижался губами к ее запястью, при этом смотря дико, темно, прямо в глаза.

От прикосновения передернуло, словно к коже приложили горячую примочку, пропитанную афродизиаком. Такую, что ощутил один раз – и пропал.

– Я хотела его снять, – неожиданно сама для себя призналась Дороти, – но почему то не выходило, мысль ускользала. А потом пальцы не могли ухватить.

– Значит, иногда я прихожу вовремя. Даже когда меня не зовут, – Морено и не думал отпускать руку, говорил глухо, прямо в кожу. От каждого горячего слова по предплечью разбегались круги жара. По низу живота словно прошлась теплая волна – предшественница неизбежного возбуждения. – Сейчас вот, например.

– Мы все время вытягиваем друг друга из каких-то пропастей, которые перед этим старательно сами копаем, – вздохнула Дороти, ощущая странную раздвоенность. Снаружи было душно, точно в пекле – тело, послушное извечному зову плоти, покорно вбирало чужое тепло и тоже начинало гореть. Так, именно так, как когда-то мечталось в потных наполненных стыдом снах. Но внутри, под ребрами, там, где раньше тлела искра какой-то тоскливой нежности, теперь было стыло и серо.

С того мига, как призрак с бригантины вытряс на свет божий колоду тайных желаний Дороти, внутри под слоями черной жажды жила она – хрупкая, но жизнелюбивая вера в лучшее. А теперь не выдержала холода и умерла. Впрочем, не стоит сожалений. Жажда-то никуда не делась.

Морено вызывал безумную слепую страсть, Морено разрушительно хотелось.

Хотелось присвоить, взять себе. Обладать им как трофеем. И нереальность этого желания жгла и колола.

Теперь, в горниле происходящего, страсть переплавилась в чистую кристальную похоть, не приправленную даже щепоткой былого тонкого чувства. Нежность выпарилась, утекла.

– Свою пропасть я вырыл сам, пусть твоя совесть останется чиста, как ряса жреца, – криво усмехнулся Морено, долил в чашку вина и выпил залпом, точно это было последнее вино и последняя минута жизни.

– Хочешь покаяться? – Дороти проследила за тем, как жадно двигается его кадык с каждым глотком, и поймала себя на мысли, что в который раз любуется Черным Псом.

Как хищник из джунглей – огнем, разведенным охотниками. Огонь манил. Плясал, завораживал и искушал выйти из ночного сумрака навстречу свинцовому дождю. Огонь сулил смерть. И наслаждение одновременно.

– А почему нет? Ты куда как краше всех жрецов, которые мне встречались. Примешь слова раскаяния Черного Пса – без жертвы, без алтаря?

Морено шутливо приложил ладонь к своей груди, прямо к разрезу рубахи, за которой, Дороти знала точно, сплетали щупальца татуированные твари. Твари, лишающие ее сна и покоя.

А Черный Пес продолжил тихо, с придыханием:

– Как там положено начинать? Запамятовал. Нечастое дело – каяться. О! Пусть все боги, какие есть, выслушают меня и решат мою судьбу. – Морено снова ухватил Дороти за руку, но теперь уже крепче, опять прижался губами к коже, потом скользнул языком, прикусил, на мгновение блеснув белыми зубами, и разом весь оказался очень близко. И дальше говорил уже Дороти чуть ниже уха, в шею, разгоняя удушливые волны стыда одну за другой, словно опытный пастырь овец: – Наяву я вижу перед собой командора алантийского флота Дороти Вильямс.

Она стоит на мостике, в мундире, в крахмальной рубашке, и волосы у нее заплетены в тугую косу, и только одна прядь все время выбивается. Гордая, неприступная – не подойти, слова на языке сразу вязнут. А стоит мне закрыть глаза, как вижу ее в чем мать родила. Голой. И взгляд с поволокой так и манит, и губы, припухшие от поцелуев. И бесконечно длинные ноги раздвинуты в стороны. Как богам такая картинка, моя прекрасная командор? Или что леди Дороти, со всеми рядами достославных предков в крови, на коленях передо мной, и губы облизывает, и мундир на ней распахнут. Или что она гнется подо мной и стонет – потому что я в ней так глубоко, что и представить страшно. Вот оно, сразу под веками. Всякий чертов раз. Стоит только зажмуриться, как мерещится. Пошло, греховно, моя прекрасная… И взгляд от нее отвести – такая мука. И снится, что за волосы держу крепко, пока она свои губы вокруг моего ствола растягивает, что сглатывает тяжело, а потом выпускает конец, облизывается, – Морено все шептал, и шептал, и шептал, роняя тяжелые безвозвратные слова, точно капли крови на жертвенник желания. – Вижу, как она сама сверху ложится. Красивая, гибкая… седлает, словно жеребца, и из-под такой узды и вырываться не хочется. А хочется, чтоб повторялось – раз за разом…

Дороти поняла, что между ней и Морено не осталось зазора, лишь когда осознала, что вцепилась тому в рубаху, как утопающий в соломинку. И ткань едва не трещит, даром что Сердца Океана при ней сейчас нету. А проклятый Морено все шепчет, словно раскаленные гвозди в грудь с каждым словом заколачивает. И внутри от этого шепота уже все горит, и внизу живота уже горячо и влажно.

– Такое вот покаяние, моя прекрасная Дороти. Как тебе? По мне так сладко. И страшно. Потому что если возьму тебя себе – не отпущу никуда. Жаден без меры. Есть грех. И ты…

– И я… – эхом повторила Дороти и, уже наплевав на все, что было до и наверняка еще будет после, упала в чужую пропасть без оглядки.

Морено хочет ее. Так, как никто никогда не хотел. Ни Доран, ни офицеры на балах, ни женихи в Алантии… Так не жалко, пусть берет! Много ли там того, что беречь? Но и сама Дороти возьмет, что желает. А в том, что она желает, сомнений точно не было.

– Если ты сделаешь хоть половину того, в чем каялся, я уговорю богов тебя простить.

– Простить? Нет, моя прекрасная, пусть со мной все грехи останутся. Все, что ни есть – все мои.

И Морено сильным рывком опрокинул Дороти на жесткую кровать, которая столько перевидала за последнее время, что уж этим ее было точно не пронять.

Глава 26. Сладкий темный грех

На три часа в жизни Дороти искренне захотела, чтобы пропало все пропадом: и “Каракатица”, и Филлипс, и даже Доран Кейси, который и так пропал глубже некуда. Потому что все жаркое, маятное, грязное, скопившееся на дне души, наконец-то выплеснулось безудержным потоком наружу, и она не собиралась дать этому закончиться так быстро.

Пусть будет о чем жалеть.

Дороти не смущало отсутствие опыта. Откуда тут практике взяться? Когда о том, что творится под одеялом, в приличных домах не говорят вовсе. А в неприличные Дороти не приглашали. Женихи, вереница которых редела с каждым годом, все были робкими и дальше вздохов не заходили. Да и странно было сравнивать их, изысканно вежливых до приторности, с Морено. Да и сомнительно, чтобы кто-то из них вызвал бы у Дороти хоть толику того интереса, что вызывала одна татуировка у Черного Пса на груди.