Огонь во плоти

Флауэрс Дэнни

Он протер лицо рукавом, вглядываясь в свет костров. В сумраке происходило движение: пламя выхватывало маски. Большинство были окровавлены или треснули от силы особенно жестокого удара. В темноте они почему–то казались еще более омерзительными, приобретая ужасные клыки или зачерненные глаза. Однако они явились к нему. Явились потому, что их призывала его власть — потому, что признавали в нем господина.

Это была правда. Он один мог повелевать силой и оставаться не развращенным ее влиянием.

— Тритус!

Его прихвостень

навострил уши, будто хорошо вышколенная собака; от былого бунта не осталось ни следа. Он поспешил к трону и преклонил колено. Из–под его маски капала кровь. Впрочем, это не имело значения.

— Тритус, пока мой трон не восстановят, ты должен быть моим вестником, — прошептал Пьюрберн. — Расскажи пастве, что произошло. Расскажи им о темных силах, которые пытались погасить пламя Бога-Императора. Скажи, что они не справились, что мы поддерживаем его. Но огонь не может потухнуть, а те, кто это совершил, не могут уйти безнаказанными.

— Да, милорд, — прошипел Тритус. Его голос напоминал покрытый грязью клинок. — Говорят, теперь повсюду темно. Кроме рабского блока. У них есть свет.

— Вот как? — пробормотал Пьюрберн, потирая глаз пожелтевшим ногтем. — Невольники Вирэ. Тритус, тебе известно, что она противоречила мне? Даже угрожала?

— Кощунство, милорд.

— Они не дают нам войти?

— Пока что, милорд. Горстка бойцов с арены отступила в жилище рабов и вывела из строя служебный подъемник. Они еще держатся.

Пьюрберн покачал головой, поднимаясь на ноги.

— Я владею этими рабами, — прорычал он. — На их спинах будет воссоздан Перикулус. Из их крови восстанет промышленность. Отбейте его. Отбейте, или обрушьте вниз. Они будут служить в цепях, или умрут в огне.

При этих его словах из–под платформы начал сочиться черный дым. Полыхнуло пламя — один из двигателей обрел подобие питания.

Пьюрберн улыбнулся. В иных доказательствах он не нуждался. Истинная сила принадлежала ему — божественная искра, сопряженная с костями и мясом, огонь во плоти.

Он все равно будет править. А они все равно будут гореть.

4

— Держать! — взревела Вирэ. Невольники удвоили усилия, упираясь в баррикаду. За ней находился переход — один из тех трех, что поддерживали жилище рабов. И он кишел вопящими ордами из дома Кавдор.

Линия накренилась, невольники прогнулись.

— Держать! — бросила она, пробравшись вперед и всем весом кидаясь на заграждение. Окружающие разом напряглись. Они держались, но атакующие не знали устали и были готовы давить самих себя, твердо намереваясь пробить преграду. Вирэ слышала, как ломаются кости и рвется плоть, однако и ее собственное тело начинало отказывать. Мучила спина, левое колено пронзали иглы боли. Старая рана, полученная целую вечность тому назад. Она задумалась, не погубит

ли это ее сейчас — слабое звено в цепи, из–за которого она падет.

— С дороги!

Фигура, проталкивавшаяся через толпу, была ей незнакома, хотя наряд и габариты указывали на дом Голиаф. Человек обладал таким же раздутым телом, как и остальные из них, однако на его лице не было злобы, да и мыслей, если уж на то пошло. В руках он сжимал мелта-орудие. Возможно, это был шанс.

— Надо… запечатать, — прокряхтела Вирэ, налегая на металл.

— Держи неподвижно, — отозвался человек, неторопливо поднимая свое оружие. — Надо, чтоб оно у тебя на месте было.

— Мы пытаемся! — огрызнулась она. — Не хочешь помочь?

— Нет, — с ухмылкой произнес он. — Если буду запирать, вряд ли смогу варить.

Вирэ выругалась, задействуя последние резервы. Колено взвыло, в позвоночник впились кинжалы боли. Однако за воротами что–то сдвинулось, нападавшие отшатнулись или упали. На миг напор ослаб. Перегородка захлопнулась, и Голиаф навел оружие.

— Станет жарко, — предостерег он, вдавливая спуск. Не было никакой вспышки, только гул: испарялась влага в воздухе. Заграждение уже светилось; Вирэ чувствовала жар на предплечье, и неприятное покалывание быстро усиливалось.

— Не останавливайся! — заорала она. С той стороны кавдорские крысы молотили по металлу, испепеляя себя от жажды убивать. Кончики пальцев жгло, даже сквозь перчатки. Один из пожилых рабов рядом с ней тихо стонал при каждом вздохе. Но он не сдавался. Никто из них. Они не сломаются.

— Хельмавра ради, давай быстрее! — взревела Вирэ, но Голиаф проигнорировал ее. Он с неожиданной ловкостью пробирался сквозь нагромождение конечностей и чертил линию вокруг переборки, сплавляя металл. Давление по чуть-чуть спадало.

— Готово.

Она отступила назад. Кромка переборки все еще испускала угасающее оранжевое свечение. Выдержит ли? Возможно, против отремонтированных автоматов и импровизированных зажигательных бомб. Но что, если они найдут что–нибудь потяжелее?

Она обернулась к Голиафу. Тот тоже тяжело дышал, а на его предплечьях были ожоги.

— Вирэ, — произнесла она. — Я бы протянула руку, но у меня пальцы обожжены.

Он ухмыльнулся.

— Ривв.

— У тебя есть банда?

— Была. Похищенные Сыны. Видать, я теперь за главного.

— Все мертвы?

— Думаю, да, — вздохнул он. — Я убил троих из них. Пришлось.

— Такого сейчас много творится, — сказала она. — Теперь ты со мной. Вставай в строй.

Он кивнул. Вирэ повернулась и бросила взгляд на невольников. Большинство нерешительно брело от двери. По меньшей мере двое распростерлись на полу, держась за обожженные конечности.

— Есть кто с медицинской подготовкой? — спросила она, озирая комнату. — Подчищал за доком, или еще что?

Тишина. Потом поднялась рука. И еще одна.