Огонь ласкает
Шрифт:
— Не переживай из-за… этого. Пожалуйста. Ну что такое поцелуй для друзей?
— По крайней мере, разнообразие в череде споров, — ответил он.
Я хотела придумать достойный ответ, но мне было лень говорить. Гораздо приятнее лежать, все еще сжимая его пальцы. Пожалуй, самый приятный способ заснуть. Я уже много пережила, многое ждало меня впереди, но сейчас мне было спокойно.
Мистер Фрейзер-старший принес мне утром чай и спросил, готова ли я «сражаться
Потом Кен принес завтрак.
— Хорошо спала? — спросил он и поставил передо мной тарелку каши. К счастью, ответ был заглушен возгласом его отца:
— Нет, вы только посмотрите, этот парень опять сварил яйца всмятку!
В доме у Фрейзеров царила беззаботность, и вскоре я чувствовала себя гораздо лучше. Но это прошло сразу же, когда после завтрака Кен отошел от телефона и сказал, что разговаривал с папиным хирургом и тот «был готов общаться».
— Так что поедем прямо сейчас, — добавил Кен.
И вот кошмар закончился. Хирург сказал, что папе удалили опухоль, она была не раковая, и, как только он оправится от операции, его ждет еще не один десяток лет жизни. Радость следовала за радостью. Мы поехали в роддом и обнаружили, что за последние двенадцать часов моему братику, Дэвиду Джозефу Гибсону, стало лучше. Потом я рассказала обо всем маме.
— И ты все это время никому ничего не говорила? — Она посмотрела на меня так, будто видела в первый раз.
— Не совсем… — Я покраснела при мысли о шести невинных бутылках молока. — Он может рассказать тебе. — И кивнула на Кена.
Когда мы приехали в больницу, папе тоже уже было лучше, и я рассказала ему, что приключилось с мамой. Это тоже был запоминающийся момент, хотя, как ни смешно, он так волновался за маму, что даже забыл спросить, какого пола ребенок родился, и мне пришлось самой говорить ему.
— А теперь мы поедем в город развлечься, — объявил Кен.
И мы поехали в город — сначала ужин, потом театр и, наконец, танцы. В театре мы неистово аплодировали, а на танцплощадке отплясывали шейк.
— Скажи-ка мне, — потребовала я, бесцеремонно указывая шоколадным печеньем на фотографию на пианино. Была суббота, мистер Фрейзер уехал в гольф-клуб, а мы с Кеном пили чай, сидя у камина.
— Что? — спросил он с набитым ртом.
— Этот ангельский ребенок. Кто он?
— Разумеется, я!
Я встала и подошла поближе. С фотографии на меня смотрел ребенок лет восьми с бровями вразлет, ангельским выражением лица, шапкой светлых волос и маленьким ртом.
— Не верю, — заявила я.
— Я возмущен. — Он лениво перекатился
Меня волновали вообще-то не его габариты, а этот милый детский ротик. Я взяла фотографию, вернулась к камину, опустилась на колени и принялась нахально сверять портрет с оригиналом. Оригинал, поглощая шоколадное печенье, самодовольно заметил, что хорошей фигурой обязан исключительно углеводам.
— Открою тебе один секрет. Это последняя моя фотография, сделанная мамой. Я вскоре заработал вот это, и она так и не оправилась от этого удара! — Он показал пальцем на верхнюю губу. — Упал на разбитую бутылку. Лимонада, а не молока!
Не знаю, почему я никогда не замечала шрам.
— Детям это не передастся, — ухмыльнулся он и вдруг замолчал. Интересно, он и Фионе говорил так же? И вдруг меня охватило странное чувство. У него был курносый нос, изогнутая губа, но если бы это было не так, мне бы их не хватало. В песне говорилось «Я люблю тебя, потому что ты — это ты». И каждая черточка его лица — прищуренные глаза, удлиненные щеки, широкая улыбка — стала такой знакомой и дорогой мне. Что там какой-то дурацкий шрам!
— Ты что, думаешь, что кто-то будет обращать внимание на такую ерунду? — взорвалась я.
— Если этот кто-то сам красивый, то вполне возможно, — очень ласково ответил он и дотронулся до моих волос.
Едва заметив это, я возмущенно продолжала:
— Никогда не слышала большей глупости! Это как тогда, когда я в первый раз встретила Саймона. Он сказал, что никто не поверит, будто мы с Марией сестры, и я ужасно обиделась. Но он не имел в виду того, что подумала я. Он…
Теперь большая рука была очень занята, крутя в пальцах чайную чашку.
— Кстати, как он поживает?
— Не знаю. Я даже не знаю, вернулся ли он в Дублин. Но я этого ожидала.
— Почему?
— Потому что он не тот человек, который может предложить нечестную сделку. Он не свободен, чтобы жениться на мне, и этим все сказано. Кстати, ты нарочно дал маме подумать, что жена Саймона умерла?
— Я… — Он, казалось, был поражен. — Думаю, я мог случайно так сделать.
— Но ты знал, что она ушла от него?
— Э… да, — медленно согласился он, почему-то с неловкостью. Смешной Кен. Как мои родители — хотя и как я в какой-то степени. Я считала, что браки не должны распадаться. Но неудавшийся брак Саймона — не его вина, и так несправедливо, что он должен всю жизнь расплачиваться за него. Кен пристально смотрел на меня:
— Ты очень любишь его, да?
Я хотела сказать что-нибудь умное, вроде того, что да, но что я не собираюсь ждать несбыточного. Но тут я вспомнила лицо Саймона, и чувства одержали верх.