Оглашенные
Шрифт:
– Не Коперник, а Джордано Бруно.
– Лазо… какая разница. Тебя и люди меньше твоей рукописи занимают.
– А что, кто-нибудь погиб?
– Ни один из них не сгорел, успокойся.
– Откуда ты знаешь?
– Да так. Наблюдаю жизнь. Имею информацию. Один только человек может еще сгореть в этом историческом пожаре…
– Только не ты.
– Опять же заметь, я – хам, а хамишь всегда только ты. Причем всегда мне. Хама ты побоишься.
– Да не боюсь я тебя!
– Что это ты так всегда боишься быть заподозренным? Гордись: ты не слабый пожар
– Он сам сгорел, как живая душа.
– Ты думаешь?
– Ничего я не думаю. Это у меня роман сгорел.
– Детище?
– Вот именно!
– Любимое?
– Ты этого не понимаешь.
– Того я не понимаю, этого… Сам ты что понимаешь! Ты хоть раз о ком подумал? понял кого? Ты называешь меня он, а себя Я… Это справедливо? Как водку пить, так вместе, а как блевать, так мне? Что ж тут такого удивительного, что мне все равно… Да гори роман твой синим пламенем! это справедливо. Пусть будет по-твоему: это ты его написал, а не я. Так мне и дела нет. Ваши заботы, господин учитель.
– Так писал бы… мастер старинного анекдота!
– Я писать не умею, – голос его прозвучал неожиданно мягко.
– Неужто? Наконец-то. Признался.
– Я не в твоем смысле. Не в писательском. Я расписаться не могу.
– Врешь!
Но я знал, что на этот раз он не врет.
– Ну так иначе помогал как-нибудь. Наблюдал бы… Запоминал. Раз ты такой наблюдательный… Книжку какую про обезьян прочел да пересказал…
– Я читать не умею.
– И это? Однако ты по-своему последователен.
– Да, – сказал он самодовольно, – характер – это моя прерогатива.
– Прерогатива… Откуда ты слов таких нахватался? Как старых анекдотов…
– Вот опять… Я твоя мусорная корзина. А между тем теперь у тебя только то и осталось, что я из нее, скомканное, разгладил.
– Ты сохранил это?!
– А как же! Черновики – это кайф. Их можно разглядывать, а не читать. Как квитанции. Как трамвайные билетики…
– Неужто ты меня так любишь?
– Так… – сказал он презрительно. – Почему тебя надо так любить? Как еврея. А нельзя просто любить? Этого мало тебе, недостаточно?.. Я ненавижу тебя! Но все больше, чем ты меня. Все же я не так равнодушен…
– Как я… Слушай! а тогда, в таком дивном грузинском городке, помнишь… когда ты так напился… когда я с тобой так напился… когда ты со мной… ну, короче, когда мы напились и я умирал, избитый местными армянами за проармянские речи, воспринятые ими как антигрузинские… помнишь?
– Не, – сказал он, – не помню.
– Не помнишь?.. Ты врешь. Я лежал тогда в
Теперь он повернулся другим боком к пожару, то ли чтобы остудить нынешний, то ли чтобы погреть прошлый…
– Помню желтую лампочку, вокруг которой ты вился… Свет был особенно желтый, как тело… как твое тело. С каким любопытством ты смотрел! Будто впервые видел… Кого ты видел?!
– Что ты меня трясешь, как следователь в кино… – вяло огрызнулся он.
– Это был ты или я? Это ты меня вернул к жизни или я тебя?
– Не помню…
– Ты летал надо мною, и ты был очень возбужден. А я был мертв.
– Ну да. Как труп в пустыне, ты лежал…
– Кстати, похоже. Только хуже. В кровати. А точнее, на кровати. Потому что это был труп. Живой – В кровати, а мертвый – НА кровати, ты не согласен?
– Мы гимназиев не кончали…
– Это не грамматика. Короче, их было двое, одинаковых, как близнецы, как две капли… Мертвый и живой. И они слились. Стало темно. Я открыл глаза. Было темно. Мертвые не открывают глаз. Я пошарил в темноте. И первое, что нащупал, был вот какой предмет… Круглый, теплый и продолговатый. Твердый. Стоящий вертикально. Не помнишь?
– Я сам этого не делаю.
– Дурак. Предмет не был частью моего тела.
– Ну так тем более!
– Дурак. Это было горлышко! Это было горлышко глиняного кувшина, наполненного красным вином!
– Ну? – заинтересовался он. – И что же?
– Как ты думаешь, что?.. Я его ласково потрогал.
– Ну?
– И приник!
– И вырвал…
– Нет, не вырвал, а, насосавшись, воскрес. Включил свет. Заметь, что он не горел. Заметь, что он не был вовсе таким желтым. Но я был в чем мать родила и был обмыт, и кувшина до того не было! Ты принес?
– Это тебе грузины послали за твои антиармянские речи.
– Нет, это был ты!
– Типичный делириум.
– Делириум… Неграмотный, а как нахватался.
– У тебя. Лучше скажи, что потом было?
– Потом… Потом я позвал тебя и ты допил остальное.
– Лучше бы ты тогда сдох, – опять обиделся он. – Для кого весь этот театр? Что за роль ты мне отвел? Ты творишь, ты пишешь и читаешь, ты духовен, как Бетховен… а я – только пить, да спать, да еще… ты у нас даже в туалет не ходишь, как Веничка. У меня даже имени собственного нет! Рабство. Все, что вы сумели изобрести, – это рабство!