Оглашенные
Шрифт:
– Кто мы?
– Люди!
– А ты кто?
– Сам знаешь.
– Не ангел ли?
– Где уж нам уж выйти замуж…
– Это ты придумал сам, про рабство?
– А то ты! Откуда у тебя мой опыт? Ты всегда нисходишь ко мне, а на самом деле низводишь меня. До роли свиньи, чернорабочего, подонка. Будто мстишь, ей-богу…
– За что?
– За то, что это я одушевленный, а не ты! За то, что это у меня талант, а не у тебя, за то, что это меня
– Так вот из-за чего мы спорим… Из-за бабы!
– Я с тобой и спорить не стану. Какой ты мне соперник!..
– Действительно. Вот странно… Вот в голову пришло! Слушай! Что это мы с тобой ни разу одну бабу не полюбили?
– А мне твои никогда не нравились. А моих ты стеснялся.
– Что ж, уж совсем ни одной, чтоб подошла нам обоим?
– Это уже любовь называется.
– Что ж, разве мы не любили ни разу?
– Ты думаешь, вам без меня было бы лучше?..
…………………
– Слушай, тебе ее не жалко? Треплем нежную, совсем затаскали…
– Поздно жалеть. Спасать надо!
– Душу живу…
– Чуть живу!
– А кто виноват?..
– Опять за свое!.. Когда было восстание рабов в Египте?
– Две тысячи семьсот шестьдесят лет до нашей эры.
– Помнишь!
– Еще бы не помнить! Незабвенный Федор Иванович! Он, когда хотел с двойки на тройку вытянуть, всегда этот вопрос задавал. А ты был двоечник, живой мальчик… Это потом ты стал таким рабовладельцем, ханжой и занудой. Бездарью.
– Ты!
– Дурак. Что тут поделаешь, если она одна на двоих? Не стреляться же! Стрельну в тебя – попаду в себя…
– Промажешь. Это будет самоубийство.
– Ты что, подначиваешь?.. Смотри, стрельну в себя, чтобы не промахнуться, – в тебя уж точно попаду. Ты мне не угрожай. Мое положение – прочнее не бывает! Да, я подонок. Но я живой. Я Богу молюсь. А ты чего достиг? Чего добился, я спрашиваю? – только бесчувствия. Тебе кажется, что ты самоусовершенствовался, развился, лишился пороков? А ты только лишнего порока лишился, потому что он сам отвалился. Ты лучше не стал – ты стал только хуже. Ты скрыл свое безобразие, не предъявляя язвы. Ты маска. Причем моя.
– Почему ты именно сегодня, когда у меня… когда у меня, наконец, есть хоть какое-то, в твоем понимании, чувство… что ж ты обижаешься на меня, когда меня наконец пожалеть нужно?
– А когда тебе еще что-нибудь сказать можно?! Ты же никого не слышишь!.. Зачем, зачем ты мне это рассказал?? Будто ты меня… ты меня… тогда в Грузии…
– Ну что ты! что ты… не плачь. Наоборот. Это, скорее, ты меня.
– Я тебе как вешалка. Ты обвисишься на мне – гладить не надо. Просохнешь, примешь форму, которой у тебя нет, заметь, по определению… И – снова затщеславишься как ни в чем не бывало. Ханжа!
– Да ты бы давно спился без моего ханжества!
– Вот спасибо. То-то мне никак не удается. Никак не могу спиться!..
– Да не лезь ты в бутылку…
– Неужто у тебя осталось?
– Я спросить тебя хотел…
– Ты? меня?.. У меня нету.
– Вот я и спрашиваю тебя, у которого нету… как совесть, как душу, не как раба… Ведь как раз на этот раз я хорошо написал?
– Ты! опять ты! все время
– Мы… У нас получилось?
– Как тебе сказать… в целом неплохо.
– В целом… что ты понимаешь…
– Ты забыл, я только читать не умею. Чувствовать же мне приходится за обоих.
– Перераспределил роли?.. Ну как же ты не раб! Дай тебе волю, ты уже на шее!
– Вот видишь, опять ты меня попираешь…
– Ловок ты ловить меня… Ну извини. Согласен. Сам знаю. Не «Мертвые души». Пусть горят. Живые, они дают больше жару…
– Да не бойся ты Гоголя! Там были славные страницы!..
– Правда? ты находишь?
– Нахожу. Это мертвых жгут как дрова; живые – сами горят. Это было лучшее из всего, что мы… что ты… Вот увидишь, это станет исторический пожар! Эта «Абхазия» – только спичка. Когда-нибудь ты скажешь: я видел, как все началось.
– Ты поджег?!
– А хоть бы и я…
– И это говоришь мне ты! На Герострата ты не тянешь… ты из одной лени кипятильник не выдернул!
– Я бы, на твоем месте, не судил человека так уж строго.
– Человека?..
– Это не твоя компетенция.
– Компетенция?!
И я бросился спасать рукопись, но он схватил меня за руку. Он всегда был сильнее меня.
От боли я присел и завыл.
– Тебе правда так дорога эта штука? – спросил он как бы с удивлением. – Погоди…
Я же не успел удержать его. У меня просто сил не хватило.
Там он исчез, в дыму да в огне.
Он был ловок, как обезьяна. Через секунду я увидел его на балконе третьего этажа. Было не разглядеть…
Дуло было нацелено мне прямо в лоб, и это как-то успокаивало. Потому что оно было слишком большое или потому что мы привыкли видеть его чаще в кино, чем в жизни. Странно было, что такая дура может еще и стрелять, а не только для устрашения. Автомат как-то опаснее, пистолет еще хуже, но всего противнее нож…
Но ножи и автоматы тоже были у солдат, покинувших свои БТР, чтобы размять ноги, перекурить под чистым небом, прислонившись к теплой августовской броне, и выражение их лиц было тоже нестрашным как раз насчет автомата и тесака, которыми они и не собирались пользоваться, которые было лишь положено носить, как значки и лычки, зато никакой веры, глядя на них, не оставалось, что они не стрельнут из пушки, когда им прикажут. Такова была положительность и предупредительность их интонаций и движений в контактах с гражданами, что веяло инструктажем не поддаваться на провокацию. Они хорошо исполняли первый приказ, значит, из пушки как раз могли тоже выстрелить. Публика свободно с ними беседовала, и из машины казалось, что они договариваются о чем-то на вечер, после… Мне нравились солдаты: ненервные, они ничего не имели против людей, в которых им прикажут стрелять.