Одолей меня
Шрифт:
– Тебе не понять.
– Вы о чем? – хмурится Хайдер.
– Вот видишь? – говорит она.
Я смеюсь, не отрывая от нее взгляда.
Хайдер в ярости.
Догадываюсь, что мне пора закругляться.
– Ладно, ребята, – вздыхаю. – Лучше я пойду. Симпозиум скоро… – Смотрю на часы. – Черт! Через полчаса. Пока.
Вот это зрелище.
В одном помещении шесть сотен командиров и регентов – офицеров в том же звании, что и Уорнер, гул страшный. Люди подходят, занимают свои места, Джульетта на сцене. Мы, группой, чуть позади нее, и врать не буду,
Я его понимаю.
В другое время я назвал бы его трусом, но не сейчас. Если б я мог, я бы тоже уклонился. Просто чувствую, что не имею права.
Есть много такого, за что я готов отдать жизнь.
Тем не менее. Джульетта очень даже несокрушима: пока она контролирует свою Энергию, она в безопасности. Все прочие уязвимы – нам остается при первых же признаках опасности бросаться врассыпную. Для борьбы нас слишком мало; рассредоточиться, разбежаться – вот наш шанс на спасение.
Вот такой план.
Чертовски отличный план.
У нас не было ни минуты на обсуждение действий, в последний момент все покатилось кувырком; однако Касл успел дать нам напутствие перед тем, как Джей вышла на сцену. Все, что мы получили. Быстрое: Удачи и берегите себя.
Я нервничаю.
Переминаюсь с ноги на ногу, внутри растет тревога, в то время как толпа затихает. Перед нами раскинулось море суровых людей в форме с характерными красно-зелено-синими нашивками, эмблемой Оздоровления. Я знаю, что это люди с костями, внутренностями, кровью – и все же они как роботы. Одновременно вскидывают головы, моргают в унисон, когда Джульетта начинает говорить.
Страшно до ужаса.
Мы, конечно, понимали, что никто за пределами Сектора 45 добровольно не примет Джульетту как нового Верховного главнокомандующего, но жутко видеть это воочию. Ясно, что у них нет уважения к Джульетте, и, как только она начала говорить о любви к простым людям, к людям, работающим до изнеможения, лишенным семьи, я понял: они еле сдерживают гнев. Конечно, есть причина, по которой многие остаются верными Оздоровлению, – вот оно, доказательство, прямо здесь, перед нами. Этим людям платят больше, плюс привилегии и льготы. Увидев хоть раз, на что готов человек за дополнительную миску риса, не забудешь этого никогда. Оздоровление старается осчастливить избранных. Старается не смешивать с остальными. Они живут свободно в собственных домах с роскошной обстановкой.
Собравшиеся здесь мужчины и женщины презрительно ухмыляются в ответ на речь Джульетты – они не желают принимать ее версию мира. Не желают терять ни свой чин, ни привилегии. Все, о чем говорит Джульетта: о неудачах Оздоровления, о необходимости начать все заново, вернуть людям дома, семьи, право голоса…
Ее речь – угроза для их образа жизни.
А потому меня совершенно не удивляет, что терпение толпы лопается. Чувствую стремительно нарастающее раздражение,
И тогда Джульетта начинает кричать.
Это плохо. Просто паршиво, мои инстинкты призывают меня к панике, ясно, что в этой бойне только один конец. Я стараюсь сохранить хладнокровие, незаметно оглядываюсь, но когда ловлю взгляд Уорнера, понимаю: он чувствует то же самое.
Мы оба понимаем.
Миссия провалилась.
Надо убираться отсюда ко всем чертям как можно быстрее.
Как вдруг…
– Это засада. Скажи своим. Немедленно уходите.
Что за черт! Я резко оглядываюсь, чуть не падаю. Назира. Я слышу Назиру. Я уверен – голос ее. Только нигде саму ее не вижу.
Я умираю? Наверняка.
– Кенджи. Послушайся меня.
Я застываю на месте.
Чувствую тепло ее тела. Чувствую ее губы возле моего уха, кожей чувствую ее легкое дыхание. Я знаю, как это делается. Черт, это изобретение – мое.
– Ты невидима. – Я едва шевелю губами.
Ее волосы щекочут мне шею, когда она наклоняется ближе, и я сдерживаю дрожь. Так странно. Так странно ощущать сразу столько чувств.
Ужас, страх, беспокойство, желание. Я сбит с толку. Ее ладонь на моей руке, когда она говорит:
– Надеюсь, смогу объяснить позже. Но ты уже понял. Сейчас вам надо бежать.
Черт!
Поворачиваюсь налево, к Иану, шепчу:
– Все, брат, ретируемся.
Иан смотрит на меня, его глаза на секунду расширяются, потом он хватает Лили за руку и командует:
– Марш! БЕГОМ!
Грохочет выстрел и… тишина.
Все вокруг вдруг резко затормаживается. Все движения вязнут в тишине, как при замедленном воспроизведении. Я даже могу видеть пулю: как она летит, неотвратимо, мощно, прямо Джульетте в лоб.
И ударяется с глухим чмоканьем.
Я едва дышу. Испуг рвется наружу. Развязка наступает быстро, очень быстро, я без понятия, что будет дальше. Надо уносить ноги, надо удирать отсюда ко всем чертям немедленно, но – не знаю почему, я не могу заставить свои ноги двигаться. Не могу заставить себя отвести взгляд.
Никто не может.
Толпа хранит мертвое молчание. Люди таращатся на Джульетту. Похоже, они не поверили слухам. Похоже, решили убедиться лично: семнадцатилетняя девушка действительно смогла убить самого страшного за всю историю деспота, а теперь стоит перед толпой и после неудавшегося покушения сдирает со лба пулю, словно прихлопнутую муху.
Подозреваю, теперь они убедились в правдивости слухов.
А вот Джульетта, кажется, не на шутку рассердилась. Она с удивлением и гневом смотрит на расплющенную пулю в своей руке. Издали та похожа на помятую монетку. Джульетта с отвращением бросает ее на пол. Звук от встречи металла с камнем звонкий. Изысканный.
И тут началось…
Толпа совсем свихнулась. Все вскакивают с мест, выкрикивая угрозы и ругательства, выхватывают оружие, а у меня в голове: Откуда, черт побери, они это взяли? Как они это пронесли? Кто нас предал?