Одного поля ягоды
Шрифт:
— На мой вкус, слишком похоже на религию, — выразительно зевнул Том. — Ты меня разбудила, а теперь снова усыпляешь.
— Том, — сказала Гермиона. — Я серьёзно. Знаешь, по крайней мере для волшебников душа реальна. Ты должен беречь свою! В «Федоне» сказано, что «философия предлагает очищение и освобождение от зла». Я написала Дамблдору и спросила, что, по его мнению, это значит, и он ответил, что это «раскаяние».
— Гермиона, — сказал Том, — я правда ко всему отношусь серьёзно. Неужели ты думаешь, что я стал бы тратить своё время на легкомысленные интрижки? Ты знаешь, что это не так. А ещё ты знаешь, что «философия» —
— Но, — нерешительно заговорила Гермиона, — разве ты ничего не чувствуешь из-за того, что отнял чью-то жизнь?
— Не раскаяние, нет, — сказал Том. — Возможно, возмездие. Не сказать, что я сижу без дела и размышляю о том, как относиться к содеянному. Всё уже сделано, так какой в этом смысл? Если я допустил ошибку, то раскаяние — наименее полезное средство исправить ситуацию. Чувства не возвращают мёртвых к жизни. Я бы предпочёл продемонстрировать своё раскаяние делом и заклинанием.
Том откинул одеяло и подполз к краю кровати возле Гермионы. Он взял её руки и прижал их к своей груди:
— Твоё нежное сердце много говорит о твоей натуре. Это в твоей природе — жалеть тех, кто не заслуживает твоего сочувствия, а в моей — вообще не испытывать жалости. Ты лишь напрасно будешь утруждать себя, если попытаешься навязать мне стандарты поведения других людей. Они считают, что раскаяние само по себе справедливо, в то время как я использовал бы свою власть, чтобы действовать во имя справедливости. Скажи мне, Гермиона, теперь, когда у тебя была возможность оценить факты моих так называемых подвигов, можешь ли ты определить, что я действовал неправильно? Меня могут обвинить в недостатке сдержанности, но уж точно не в злодействе.
Гермиона вздохнула:
— Думаю, ты точно подметил насчёт сравнения с другими.
— Конечно, — сказал Том и заключил её в крепкие объятия. Она положила голову ему на плечо. — Нет никакого сравнения. С чего бы? Я Особенный.
Гермиона не смогла удержаться от смеха:
— Не знаю, почему у меня никогда не получается на тебя злиться, Том.
— Потому что ты меня любишь, — ответил он.
Гермиона подняла голову с его плеча, но прежде чем она успела что-то сказать, Том прижал свой палец к её сладким розовым губам.
— Не нужно ничего говорить, — сказал Том. — Мне плевать на слова. Искренность для меня — это поступки. Значимые действия. Когда ты будешь готова показать мне, что ты это серьёзно, я буду ждать. Двадцать второе декабря. Запиши дату, — похлопал он по подушкам. — А теперь, когда ты закончила говорить то, что должна была сказать, пойдёшь домой? Знаешь, я по тебе скучал. Может, я и не сожалею о смерти немецких революционеров, но я сожалею, что твои дни — и ночи, — на которые я заявил о своих правах, были так несправедливо у меня отобраны, — он вздохнул и грустно покачал головой. — Не так я определяю справедливость, Гермиона.
— Уверена, что твое определение справедливости, Том, — это всего лишь мнение, и к нему следует относиться соответсвующе, — сказала Гермиона. — Но я тоже скучала по тебе. Очень странно быть одной в доме, когда мама и папа в клинике или навещают пациентов. Я так привыкла отбиваться от других за последний кусочек тоста, а теперь ем в одиночку.
— Тебе и не обязательно, —
— Включая себя? — спросила Гермиона.
— Включая меня, — сказал Том.
— Что ж, полагаю, было бы жестоко оставить тебя одного… — медленно произнесла Гермиона.
— Рад, что ты согласна, — не говоря больше ни слова, Том поднял её под мышки и укутал Гермиону одеялами. Он натянул покрывало и подоткнул его ей под подбородок, а затем поцеловал в лоб. — На завтрак будет кеджери{?}[блюдо британской кухни из нарезанной отварной рыбы (традиционно — копчёной пикши), отварного риса, петрушки, яиц вкрутую, карри, масла, сливок и изюма] с копчёной пикшей, его подадут в девять. Спокойной ночи.
Он проскользнул под одеяла и под покровом темноты развязал пояс халата Гермионы.
— Халат останется надетым, — предупредила его Гермиона.
Том разочарованно вздохнул:
— Разве я не превозмог достаточно наказаний?
— Жалеешь себя там, Том? — спросила Гермиона. — А я думала, ты сказал, что испытывать сожаление выше твоих возможностей.
— Если это то, что чувствуют все остальные, — сказал Том, — тогда, я думаю, мне лучше без этого.
Он держал Гермиону под своим подбородком, наслаждаясь ощущением того, что она снова так близко. По какой-то причине он спал глубже и дольше, когда она была в его постели. Когда он спал один, как в спальне Слизерина, сон был пустой тратой часов, которые он мог бы потратить на более продуктивную деятельность. Он вставал так рано, как только мог, чтобы посвятить дополнительное время учебе. Но с Гермионой сон был чем-то другим. Это не было неправильным использованием продуктивного времени; это было продуктивное занятие само по себе.
В последующие дни Том жалел, что время, потраченное на заботу о других людях, не было таким продуктивным, как с Гермионой. Дамблдор отправил ему шквал писем с просьбой к Тому заглянуть на чай и отчитаться о своих действиях. Том проигнорировал их. На последних нескольких письмах, доставленных совой, был указан обратный адрес комнаты в «Кабаньей голове», и после некоторого расследования, чтобы определить, нет ли в этом подделки, Том обнаружил, что новым местом жительства Дамблдора действительно была старая таверна. Совет попечителей Хогвартса выгнал его из замка на время пересмотра условий его найма по рекомендации нескольких известных семей, которые выразили «глубокую озабоченность» руководством школы. Затем ОМПП отправилось и обыскало коттедж Дамблдора в Годриковой впадине, так что профессору больше негде было остановиться, кроме как у своего брата-трактирщика, пока собирались доказательства для официального расследования Министерства.
Том счёл это крайне забавным. Предложения предоставить ему комнату от волшебных семей тихо сошли на нет по мере того, как на плечи Дамблдора опускались унижения. Объявление о том, что Альбус Дамблдор, предполагаемый истребитель Тёмного Лорда, должен был получить лишь Орден Мерлина второй степени, вызвало ряд вопросов и такое же количество тихих предположений относительно растраченной впустую молодости некоего старика. Каким-то образом свидетельство о смерти Персиваля Дамблдора на фирменном бланке Министерства магии оказалось на первой странице «Ежедневного пророка» и породило ещё одну волну слухов.