Одержимый
Шрифт:
— Всю свою жизнь тебе говорили, что твои желания греховны. Что вещи, которых ты хочешь — знания, власть, наслаждение, любовь — запретны для тебя. Что ты должна отказывать себе, подавлять и бичевать себя до полного подчинения, как это делал твой Генрих.
— Не говори о нем.
— Почему же? Я не лжец. Он — это я, моя голубка. И знаешь ли ты, что он чувствует, когда я прикасаюсь к тебе, когда пробую тебя на вкус? — Он наклонился ближе, его дыхание согревало мое ухо. — Экстаз. Потому что я даю ему то, что он слишком боялся взять сам.
Я закрыла глаза и вдохнула его
Он был прав. Я знала, и я позволила счастью ослепить себя. Я позволила теплым рукам и горячим поцелуям подавить ту часть моего сердца, которая знала, что я этого не заслуживаю. То, что носило лицо Генриха, возможно, и содержало какой-то фрагмент любимого мной мужчины, но это был не он. Это никогда не могло быть им.
Генрих, мой Генрих. Мне так жаль.
— Верни его.
Ухмылка сползла с его лица.
— Наши души теперь сплелись. Я — это он, а он — это я. Разделить нас означало бы смерть… ну, во всяком случае, уж точно для него.
— Ты лжешь! — Слова вырвались шипением сквозь зубы. — Все, что ты делаешь — это лжешь! — Я схватила его за сутану на груди. Вцепиться в него когтями, оттолкнуть, притянуть ближе? Я не знала. — Верни его мне! Верни…
Его рука обхватила мое лицо, и несмотря ни на что — несмотря на неправильность, исходящую от него, как жар при лихорадке — мое тело откликнулось на его прикосновение. Я ненавидела себя за это. И все равно подалась навстречу.
Его губы коснулись моего уха, и его шепот прозвучал как хруст ломающихся печатей, как скрип открывающихся дверей, которым следовало бы навсегда оставаться запертыми.
— Я никогда не лгал и никогда не буду лгать тебе, Катарина. Ты видишь во мне демона, но я нечто гораздо большее. Я — огонь, который очищает, и огонь, который разрушает, ибо между ними нет разницы. — Его дыхание скользнуло по моей шее. — Я — ответ на все молитвы Генриха. И на все твои.
— Я никогда об этом не молилась. — Я не отстранилась, не желая, чтобы он видел слезы, катящиеся по моему лицу.
— А кому, по-твоему, пчелы рассказывали твои секреты? Все те грехи, о которых ты даже не смела рассказать Генриху. Но я слышал их, твои тайные признания, нашептанные жужжащими крыльями на ветру. Но тебе не нужно прощение. Тебе нужно поддаться силе, которая спит внутри тебя.
Он судорожно вздохнул.
— Прими свою силу, и если у тебя хватит смелости, прими меня. Я твой, Катарина.
На этот раз я отстранилась от него.
— Ты мне отвратителен. Я никогда тебя не приму.
Я осознала, что тьма, которую я видела в его глазах до сих пор, была лишь тенью, отголоском его истинной скверны. Теперь он явил свое истинное лицо, и оно было ужасающим. Последний намек на доброту растаял без следа.
— Снова ложь, моя голубка? Я знаю, как сильно ты наслаждалась мной, всем тем, что я с тобой делал. Внезапно ты строишь
Пощечина гулким эхом разнеслась по каменным стенам.
На один удар сердца все замерло, кожа на его щеке медленно краснела. Затем она выпятилась, когда он провел по ней языком изнутри, и ухмылка поползла по его губам.
— А вот и он — этот огонь. — Он схватил меня за запястье, рывком притянув к себе. — Мне подставить другую щеку?
— Отпусти меня.
Его улыбка растянулась широко, слишком широко, исказив лицо в маску зловещего веселья.
— Неужели это действительно…
— Отпусти. Меня.
Улыбка исчезла с его лица, и он отпустил меня.
Я обхватила рукой запястье, словно обожглась, прижав его к груди, и попятилась от него.
— Не прикасайся ко мне… больше никогда.
Мощь пульсировала под сводами собора, и казалось, будто стены выгнулись наружу, все сфокусировалось на нем. Пыль застыла в воздухе, и я приготовилась, ожидая любой боли, которую он собирался причинить, когда тени рванулись из-за факелов и свечей.
— Как прикажешь, моя голубка.
Через мгновение все стало как прежде. Давление исчезло, и он повернулся ко мне спиной. Я сделала один шаг назад, затем еще один, а потом снова побежала; слезы текли по моим щекам.
1 Фома Аквинский, гимн «Adoro te devote», 1264 г.
2 Фома Аквинский, гимн «Adoro te devote», 1264 г.
Глава 19
Катарина
Прошла почти неделя после мессы в соборе, и с тех пор я не видела… Генриха. Я загружала себя в лазарете любой работой, которую только могла поручить мне сестра Маргарета, и почти не спала. Те крохи сна, что мне удавалось урвать, были отравлены кошмарами о призрачных руках и глазах, пылающих адским огнем.
Каждый вечер я приходила в колодезный домик, и женщин появлялось все больше, словно участившиеся сожжения гнали к моей двери не меньшее, а большее их число. У страха было такое свойство. Но в голове эхом отдавались его слова: Ты спасаешь по одной женщине за раз, пока сотни горят. Как долго ты будешь продолжать играть в эту игру?
Было раннее утро, и я снова находилась в лазарете. Я готовила настойку для последнего утешения герра Хольцмана — мак от боли, шалфей для духа, — когда двери распахнулись настежь.
Звук разнесся по тихому помещению. Несколько пациентов вскрикнули в тревоге.
Шергены заполнили дверной проем, их черные плащи резко выделялись на фоне мягкого утреннего света. Их было четверо, хотя их количество не имело особого значения, учитывая то сопротивление, которое кто-либо здесь мог бы оказать. Позади них стояла мать Вильгельма, ее лицо исказилось от горя, переродившегося в ярость.