Одержимый

Торн Ава

— Отпусти меня.

— Пока ты не поймешь. — Его руки переместились с моих плеч и обхватили мое лицо, и там, где его кожа касалась моей, я почувствовала огонь — не болезненный, а живой, поющий в моей крови. — Я предлагаю тебе все. Власть, которой ты всегда желала. Власть заставить Фёрнера и каждого охотника на ведьм в Бамберге пасть к твоим ногам и молить о милосердии, которого они никогда не проявляли к другим. Все, что тебе нужно сделать — это протянуть руку и взять ее.

Сердце билось так сильно, что я едва слышала его из-за рева в ушах. На мгновение

я увидела все это. Фёрнер, съежившийся у моих ног, его глаза полны страха, который преследовал меня целое десятилетие. Я увидела собор, охваченный пламенем, пылающим не от боли, а от праведной ярости.

Но затем я увидела ее, мою мать, с кровью, стекающей по лицу.

— Я не могу!

Руки моей матери тряслись, когда она подняла меня и затолкала в узкую темноту между пучками сушеной ромашки и тысячелистника. Стебли царапали мне щеки, а листья крошились в волосах. Знакомые запахи исцеления, безопасности, дома сомкнулись вокруг меня, словно саван в маленьком потайном шкафчике.

— Ни звука. — Ее лицо заполнило щель перед тем, как дверь закрылась, бледное в свете свечи. Ее глаза были мокрыми. Я никогда прежде не видела, чтобы моя мать плакала. — Что бы ты ни увидела, что бы ни услышала, ты должна хранить молчание, моя малышка. Обещай мне.

У меня перехватило горло. Я не могла говорить.

— Обещай мне.

— Обещаю. — Слова прозвучали надломленно, едва слышным шепотом.

Она прижалась губами к моему лбу. Затем дверца шкафа захлопнулась, и мир разлетелся на осколки. Лишь тонкие полоски света сквозь деревянные рейки, показывающие край нашего стола и поношенные коричневые сапоги моей матери, отступающие назад.

Дверь распахнулась от мощного удара.

Я дернулась так сильно, что ударилась затылком о заднюю стенку шкафа. Боль расцвела белым и горячим, но я не вскрикнула.

Я обещала. Я обещала.

Черные сапоги наводнили наш пол. Так много сапог, грохочущих по доскам, которые моя мать подметала тем утром, разносящих грязь по тростнику, который я помогала ей стелить. Я попыталась сосчитать их — четыре, пять, больше, — но они двигались слишком быстро, роясь, как осы, и мое зрение стало странным и расплывчатым от ужаса.

Кто-то схватил мою мать за руку.

Она не закричала. Сквозь щели я видела, как рука солдата в перчатке сомкнулась на ее запястье, выворачивая его за спину под неестественным углом. Ее челюсти сжались, сухожилия на шее натянулись, как канаты, но она по-прежнему не издавала ни звука.

Будь как она, подумала я. Будь храброй, как она.

Но я не была храброй. Мне было тринадцать лет, и я обмочилась. Тепло потекло по моим бедрам и скопилось подо мной в шкафу, и стыд от этого жег почти так же сильно, как и страх.

Солдат ударил ее наотмашь по лицу.

От этого звука мой желудок упал — мокрый хруст, словно ветка, ломающаяся в бурю. Ее голова дернулась в сторону. Кровь брызнула из ее губы, капли поймали свет свечи, разлетаясь по столу, за которым мы ели.

Где она учила меня читать. Где она держала меня за руки и показывала, какие травы исцеляют, а какие вредят.

Я прикусила собственную руку, чтобы не закричать. Мои зубы вонзились в кожу, и я почувствовала вкус крови, почувствовала, как поддается плоть моей ладони, но боль была далекой, нереальной. Единственным реальным была кровь моей матери на столе. Молчание моей матери, державшейся даже тогда, когда ее ударили снова.

Я молилась об этом.

Мысль пришла непрошеной, а вместе с ней и волна тошноты, такая сильная, что меня едва не вырвало.

Три дня назад в исповедальне я стояла на коленях в темноте и шептала свои эгоистичные, детские желания. Я скучаю по ней, когда она уходит по ночам. Я хочу, чтобы она перестала.

Я молилась, чтобы она перестала.

Теперь она больше никогда не уйдет по ночам.

Я молилась об этом. Я молилась об этом. Бог ответил мне, и вот что он дал.

Теперь они тащили ее к двери. Ее ноги скребли по полу, пытаясь найти опору, и один из ее сапог слетел. Он так и остался лежать там, брошенный. Такая малость, такая глупость — обратить на это внимание, но я не могла отвести взгляд от этого сапога, от того, как ее босая нога волочилась по полу.

Она не смотрела на шкаф.

Даже когда они выкручивали ей руки, даже когда еще один удар обрушился на ее ребра со звуком, похожим на барабанную дробь, она смотрела прямо перед собой. Она оберегала меня, держала свое обещание даже тогда, когда я изо всех сил пыталась сдержать свое.

На пороге она уперлась ногами.

— Подождите. — Ее голос был твердым. Как ее голос мог быть таким твердым, когда мой сорвался бы в крик? — Пожалуйста, одно мгновение.

Шергены замерли, не знаю почему. Возможно, даже у них остались какие-то крохи человечности — или же они просто хотели посмотреть, что она сделает.

Моя мать обернулась. Не к шкафу — ни в коем случае не к шкафу, — а к окну, к свету позднего вечера, золотом падающему на ее сушащиеся травы.

— Не позволяй ненависти пустить корни, — сказала она. Ее голос звучал светло, несмотря на кровь, стекающую по подбородку. — Помогай тем, кто не может помочь себе сам. Держись в тени. Выживи. — На последнем слове ее голос дрогнул, едва заметно, трещина в камне ее самообладания. — И будь доброй.

Затем они вытащили ее за дверь, и она исчезла.

Я осталась в шкафу.

Я оставалась там, пока солнечный свет скользил по полу, пока кровь на столе засыхала до цвета ржавчины, пока сапог моей матери лежал брошенный, словно труп. Я оставалась там, когда мои ноги свело судорогой, а мочевой пузырь опорожнился снова, когда запах моей собственной мочи смешался с ароматом лаванды и руты так, что я не могла избавиться от этой вони в носу.

Я оставалась там и не издала ни звука, потому что обещала.

Но внутри, где никто не мог услышать, я кричала.