Одержимый

Торн Ава

— Снова ложь, голубка моя. — Глаза демона встретились с моими, и в них не было удовлетворения. Лишь ужасающее терпение. — Она признается во всем, и ты это знаешь. Во всем.

Комната пошла кругом. Я прижала ладонь к половицам, чтобы удержать равновесие, чувствуя под пальцами песок и пыль, твердую реальность дерева и земли. Этого было недостаточно. Ничего никогда не будет достаточно.

— Они придут за мной.

Это было неизбежностью, от которой я, обманывая себя, надеялась спастись. Где-то в глубине души это казалось почти облегчением.

—

Да. — Он присел передо мной на корточки, оказавшись на одном уровне со мной, и в тусклом свете это было лицо того, кого я любила так сильно, что сердце защемило в груди. — Возможно, завтра. В крайнем случае, послезавтра. Фёрнер хочет устроить показательный процесс. Ты знаешь, как долго он этого ждал. Дочь ведьмы пошла по стопам матери. Слишком идеальный сценарий, чтобы он мог устоять.

Я вспомнила лицо матери в дверном проеме. Кровь на ее щеке. То, как она ни разу не посмотрела на меня, даже когда ее тащили прочь.

Выживи, — сказала она. И будь доброй.

Я пыталась. Видит Бог, я пыталась. Но доброта привела меня лишь сюда, в пыльную кладовую, с кровью всех, кого я когда-либо любила, на моих руках.

— Я все еще могу спасти тебя. — Его голос был едва слышен. — Предложение в силе, Катарина. Возьми мою силу. Позволь мне защитить тебя. Уйди со мной из этого города и никогда не оглядывайся.

Я подняла на него глаза. В тусклом свете я могла бы почти притвориться, что это был просто Генрих — мой Генрих.

Почти.

— Верни мне Генриха.

Слова повисли в воздухе между нами.

— Это то, чего ты хочешь? — тихо спросил он. — Это то, о чем ты просишь меня, зная всё, что я мог бы тебе предложить?

— Это единственное, чего я хочу. — Единственное, чего я когда-либо по-настоящему хотела.

Он долго молчал. Когда он наконец заговорил, его голос прозвучал грубее, чем я когда-либо слышала, лишенный своей обычной медовой уверенности.

— Я не могу.

— Не можешь или не хочешь?

— И то, и другое. — Он протянул руку, чтобы убрать прядь волос с моего лица, но помедлил и отдернул ее. Я ненавидела то, как сильно я жаждала этого, как тосковала по ощущению его кожи на своей. — Теперь мы сплетены воедино, он и я. Разделить нас — значит уничтожить обоих. И даже если бы это было возможно… — Он осекся, его челюсть напряглась.

— Даже если бы это было возможно, что тогда?

— Я бы этого не сделал. — Слова вырвались с рокотом, неся в себе гнев целых эпох. — Ты все еще не понимаешь, Катарина? Я смотрел, как рушатся и возвышаются империи, видел, как рождаются и умирают звезды, познал наслаждения и ужасы за гранью человеческого понимания. И за все это время я никогда… — Он снова замолчал, и когда продолжил, его голос сорвался на шепот. — Я никогда ничего не желал так, как желаю тебя.

Мои глаза жгло от невыплаканных слез, когда я покачала головой.

— Я просто бедная целительница — и трусиха. Ты сам так сказал.

—

Ты человек. — Его взгляд скользнул по линиям моего лица, спустился на шею. — И Генрих любит тебя за это. Это по-настоящему. Это всегда было по-настоящему, задолго до того, как я вселился в него. Неужели ты думаешь, что я смог бы выбрать это тело, если бы он уже не был так всецело, так сокрушительно твоим?

Всхлип застрял у меня в горле.

— Тогда позволь мне поговорить с ним. Пожалуйста. Если я тебе хоть сколько-нибудь небезразлична…

— Ты мне небезразлична больше, чем что-либо когда-либо. — Он опустил взгляд и поднялся, увеличивая расстояние между нами. — Потому что, как я уже сказал, он и я — одно и то же. Его любовь к тебе вылепила меня, изменила саму мою природу. Моя сила безмерна, и я бросаю ее к твоим ногам, потому что нет другой истины, нет другого будущего, которого я бы желал.

— Ты — не он.

— Я знаю его. — Голос демона был тяжелым от чего-то, что звучало почти как скорбь. — Я знаю каждый закоулок его разума, каждую молитву, которую он когда-либо шептал. Он любит тебя настолько, что готов разорвать себя на части в попытках дотянуться до тебя. Я ему не позволю.

— Значит, ты будешь держать его в плену вечно? Позволишь ему смотреть твоими глазами, пока ты…

— Пока я что? — Его глаза блеснули красным. — Люблю тебя? Защищаю тебя? Даю тебе все то, что он слишком боялся предложить? — Он горько рассмеялся. — Он должен благодарить меня, Катарина. Я делаю то, на что у него никогда не хватало смелости.

— У него была смелость быть добрым. — На последнем слове мой голос сорвался. — У него была смелость сопротивляться, держаться за свою веру, даже когда это стоило ему всего. Ты отнял это у него.

— Вера. — Демон выплюнул это слово как проклятие. — Вера во что? В бога, который смотрел, как горит его дом? В Церковь, которая учила его ненавидеть себя за преступление — иметь сердце? — Он медленно покачал головой. — Я даровал ему свободу от всего этого. Я дал ему тебя. А ты предпочитаешь, чтобы он страдал в тишине, сгорая от желания, нежели примешь дар, который я предлагаю.

— Это не дар, если он его не выбирал.

— Он выбрал. — Голос демона теперь звучал тихо, весь гнев испарился. — Он молился об избавлении, и я ответил. Это больше, чем когда-либо делал его драгоценный Бог.

Мы смотрели друг на друга в тусклом свете, пылинки кружились между нами, словно заблудшие души. Стук сердца отдавался в ушах. Я чувствовала, как стены смыкаются, как тяжесть всего, что я потеряла, и всего, что мне только предстояло потерять, давит на меня так сильно, что мне было тяжело дышать.

— Я не приму твою сделку, — наконец произнесла я. — Не так. Не ценой его души.

Что-то изменилось в выражении его лица, и он выглядел почти человеком. Почти с разбитым сердцем.

— Тогда ты должна бежать, — мягко ответил он. — Я не стану смотреть, как они медленно уничтожают тебя.