Одержимый
Шрифт:
— Ты хотела о чем-то поговорить?
— Может мне просто не терпелось тебя увидеть? — отшучиваюсь, не решаясь задать вопрос.
— Элина, — засмеялся Артур. — Я, конечно, считаю себя чуть ли не Богом. Профессия адвоката обязывает, знаешь ли. Однако, даже я, со своим самомнением, весьма неплохой внешностью, и довольно приличным состоянием, по большей части в валюте, — он многозначительно поиграл бровями. — Не смогу быть с тобой наравне, а уж тем более чуть выше, как я привык. Ты богиня, самая, что ни на есть, настоящая, красива на столько, что ослепляешь, да
— А мне казалось, что ты не против узнать меня ближе, — отвечаю, с наигранной обидой.
— Не против, — подтвердил Артур, став серьезным. — В твоем присутствии, даже у самого стойкого нашего брата, начинают течь мозги. И, скорее всего, я бы плюнул на свои привычки, если бы передо мной не было бы примера того, что ты делаешь с мужчинами. Твой муж, Смирнов…Я почти уверен, что вы любовники или на пути к этому. Последний, кстати, совсем с катушек съехал.
— Что ты имеешь ввиду? — насторожилась я, решив оставить без внимания, предположения Артура.
— Ничего конкретного, — Артур слегка отодвинулся. — У вас размолвка? — я кивнула. — Я так и подумал.
Артур замолчал, как раз в это время вынесли прекрасно сервированные блюда, и я решила не настаивать.
— Так что ты хотела, если не увидеть меня? — возобновил Артур диалог. Все это время я лениво ковыряла салат вилкой. В рот ничего не лезло.
— Ты сказал, что опрашивал соседей Ирины.
— Опрашивал, — подтвердил Перфильев, активно двигая челюстями. Аппетит у него был отменный.
— Можешь дать мне адрес?
— Зачем? — он на долю секунды замер, а затем снова начал жевать.
— Видишь ли, Саша мертв, и мне бы пора, наверное, его отпустить. Но я не могу. Из-за истории с этой женщиной, — весьма туманно начала я врать, удивляясь тому, что у меня, раз за разом, получается все лучше. Гладко и почти без усилий.
— Запишешь? — я кивнула, открывая на телефоне заметки. Но как только Артур назвал адрес, волоски на коже встали дыбом. Не знаю, как смогла остаться внешне спокойной, а не заорать в голос.
Та самая чертова квартира, с огромной клумбой во дворе принадлежала когда-то Ирине! Спустя полтора года, примерно, после ее смерти, квартиру приобрел мой муж!
49
ОН
Я помнил тот день, когда увидел ее впервые так ясно, будто это было вчера.
Меня скосило. Ощущения были такие, будто в грудь, на огромной скорости, врезался «КАМАЗ». Хрупкая, в желтом платье, в черный горох, она напомнила мне ребенка, с лицом ангела. Хотя, детей с такими формами не бывает!
В тот день, я впервые ощутил приступ слепой ярости, направленной на Ольховского. Он касался ее, гладил плечо, поддерживал за поясницу, пока они неспешно шли по аллее парка. Хотелось заорать, чтобы он убрал от нее руки. А он, будто смог прочитать мои мысли, обернулся через плечо, и его ладонь медленно заскользила по ее спине и опустилась на попку.
«Блядь!»
Меня медленно потряхивало, от злости и омерзения. Для меня эта картина была чем-то противоестественным. Не должны эти мерзкие, похотливые руки касаться ее тела, лапать
— Саша! — вскрикнула она, отскакивая от Ольховского на пару шагов. — Что ты делаешь?
Я не видел в этот момент ее лица, но готов был поклясться, что на высоких скулах проступил румянец.
— Прости, Элина, — Ольховский покаянно сложил руки на груди, а затем добавил, гораздо громче, я был уверен, что это было сказано для меня: — Не могу дождаться ночи, малышка. Хочу тебя так, что не способен думать о чем-то кроме.
— Саша! — зашипела она, оглядываясь по сторонам. Ее взволнованный взгляд прошелся сквозь меня, и да, ее щеки пылали красным. — Перестань, пожалуйста! — снова обратилась она к Ольховскому.
— Не могу, — не унимался Александр. Схватив девушку за руки, он притянул ее к себе и стал целовать. Она сопротивлялась, но так слабо, что это, едва ли, можно назвать сопротивлением. В конечном итоге, она ответила на поцелуй, обхватив Ольховского за шею. Ее тихий стон, для меня оказался громче автоматной очереди. И, что самое главное, было чувство, что этой очередью разрешетило меня. — Не могу, Элина, — шептал он, шаря по ее телу руками. — Маленькая моя, сочная девочка, такая чистая! Не могу поверить, что ты была девственницей.
Занавес, блядь!
Ворочаясь ночью, в постели, я не мог думать ни о чем другом. Он ее трахал! Не совсем так, он единственный, кто ее трахал! Душа и все нутро горели так, будто на меня пролилась кислота. Я тогда скулил, как раненый зверь, сцепив зубы до хруста. И второй раз в жизни молился. Молился больше никогда не видеть их вместе. Молился, чтобы Ольховский оставался верным себе, поигрался с девчонкой и бросил ее, как сотню предыдущих.
Мольбы — дело бесперспективное, однажды решил я.
И вот, я стою, в предрассветном полумраке ее спальни, и смотрю как она спит. Я устраню всех, кто касался ее тела, один за одним. Она будет принадлежать только мне, телом и душой. И мне наплевать, чего мне это будет стоить. Я сумел прочувствовать ад и чистилище, зная, что Ольховский трахает ее каждый чертов, гребаный день, пока я горел заживо!
Я подошел ближе.
Коснулся костяшками пальцев ее лица, обвел контур губ. Она, пиздец, какая красивая! Я бы хотел сожрать ее целиком, если бы смог.
— Ты моя, — произношу одними губами. Моя, блядь, моя! — Только ты не ангел.
Она дьяволица. Единственная, во всем мире, женщина, способная распотрошить мою душу одним взглядом.
«Сними маску, — шептала она. — Сними! И поцелуй меня!»
Я не смогу ее снять. В противном случае, она снова начнет смотреть сквозь меня. Мне легче убить ее, чем снова пройти через ад.
50
Голова гудела.
Вчера я была потрясена настолько, что совершенно не помню, как добралась до дома. Прямиком направившись в спальню, я приняла сначала душ, а следом, снотворное. Испытывая при этом, сильное желание принять весь пузырек. Впрочем, проснувшись сегодня, я поняла, что это желание никуда не делось, и поспешила встать с постели, боявшись, что поддамся искушению.