Одержимый
Шрифт:
В ванной, щелкнув выключателем, жмурюсь, от ослепляюще яркого света.
Держась за косяк, с огромным трудом поднимаюсь на ноги. С губ срывается протяжный стон.
— Больно-то как, Господи!
После обжигающего душа, где я пыталась мочалкой снять кожу, я почувствовала себя гораздо лучше.
Опираясь на стену, смогла спуститься вниз, с намерением выпить обезболивающего. Но, на кухне меня ждал сюрприз.
Вцепившись в ручку двери, я пыталась устоять на ногах.
Возле окна, спиной ко мне стоял он. Брюки, белая рубашка,
— Присаживайся, — сказал, медленно ко мне оборачиваясь. А я стояла, не в силах пошевелиться.
— Я…, - открыла рот.
— Сама виновата, — вздохнул он, приблизившись. Взял под локоть, приобняв за поясницу, помог добраться до стула и усадил. — Я тебя предупреждал. Была бы послушной, избежала бы, никому не нужной боли.
Он обогнул стол. Ладони легли на столешницу. Они были огромными, увитые венами. Длинные пальцы, с ухоженной ногтевой пластиной.
— Что у тебя с руками? — слышу свой голос. От запястья до локтей они были покрыты крошечными шрамами. Их было так много, будто их прогнали через шредер. Резко поднимаю взгляд, встречаясь с его, в прорезях маски. У него глаза были голубыми, холодными словно льдинки, на дне которых плескалась усмешка и…тоска.
— Засунул в мясорубку, — я не видела, но чувствовала, что он улыбается. — У тебя пустой холодильник. Надеюсь, яичница с ветчиной сгодится? — не дожидаясь ответа, он отворачивается и идет к холодильнику.
— Я не хочу есть, — отвечаю.
— Захочешь, — прозвучало так, что спорить мне расхотелось.
Он молчал.
И я молчала. Наблюдая за его действиями. Он двигался не спеша, размерено. Без суеты. Достал сковороду, лопатку, масло, открывая нужный шкафчик. Желудок обдало холодом — на моей кухне он был не впервые. Даже я, время от времени, забываю, где и что лежит. А он нет.
Мужчина был высоким, широкоплечим. Мощная спина, с перекатами мышц, переходила в узкую талию. Маска полностью скрывала цвет его волос, но судя по волоскам на руках, он — брюнет. Господи, кто же ты?
— Гадаешь? — он даже не обернулся, продолжая помешивать в сковороде ветчину.
Я поспешила отвести взгляд, чтобы в следующую минуту, снова посмотреть на него. Ничего не было знакомого в нем.
— Гадаю, — признаюсь. — Ты меня хорошо знаешь, значит мы знакомы. В моем доме ты не плохо ориентируешься. Частый гость?
Он разбил несколько яиц, и обернулся ко мне. Я сжалась под его взглядом, было в нем нечто такое, от чего кожа покрылась мурашками и, если бы у меня была бы шерсть, она встала бы дыбом. Угроза. Вот что таилось в его глазах. Взгляд был колючим.
— Я хорошо тебя знаю, — ответил он. — Даже лучше, чем ты сама. Только эту тему развивать не советую. Пожалеешь, — я, сглотнув ком в горле, кивнула. — Умничка. А теперь ешь.
Передо мной оказалась тарелка с глазуньей, аромат которой, наполнил рот слюной.
Он сел напротив, наблюдая за тем, как я, с удовольствием, поглощаю еду.
— Вкусно, — благодарю.
—
— А что дальше?
— Дальше: ты попьешь чай. Мазь, что я отправил в прошлый раз, осталась?
— Да, — с трудом выдавливаю, чувствуя, как по лицу разливается румянец.
— Вот и хорошо, используй ее сегодня.
После чая он протянул мне пузырек со снотворным и стакан воды.
— Пей, — оказать сопротивление у меня и помыслов не было. — Посиди здесь.
Он ушел, судя по шагам, направился в спальню.
Так и было. Он поднимался, чтобы перестелить простыни.
На руках он отнес меня и уложил на кровать.
— Где мазь?
— В тумбочке, — таблетка уже начинала действовать, и я еле шевелила языком. — Я могу сама.
— Расслабься, — полы халата разошлись. Он развел ноги.
Проваливаясь в сон, последнее, что я почувствовала, холодное прикосновение.
А последней мыслью было: «ему надо чтобы я была в отключке».
36
Я плыла. Медленно покачиваясь на волнах, то просыпаясь, то снова проваливаясь в забытие. Боли больше не было. Была легкость. Я стала бестелесным перышком. А еще был лютый холод. Он начинался на кончиках пальцев, растекался по венам, проникал в душу.
Я хотела согреться. Дула в ладони, сложенные лодочкой, но и дыхание мое было морозным.
Может я умерла? Но, нет. Вот я чувствую на себе халат. Вот одеяло, что плитой придавливает к постели. Жива.
Мне просто холодно. Я поэтому дрожу. А противный звук, который я слышу — мои собственные зубы, которыми я, видимо, спешу отбить чечётку. Накрываюсь одеялом с головой. Сейчас, сейчас я согреюсь. Сворачиваюсь клубочком, подтянув колени к груди.
Возможно, я снова засыпаю, потому что, когда я в следующий раз открываю глаза, в комнате царит полумрак. И в нем я вижу мужчину. Он рядом. Протягивает ко мне руки. Они длинные и мощные, как ветви многовекового дуба.
— Саша, Сашенька, — в горло будто ваты напихали. Господи, почему так тяжело? — Прости меня, — хнычу, чувствуя, как он касается моего лба. Его руки еще холоднее моих. — Прости…
— Твою мать! — рявкает муж, чужим голосом. И тут же растворяется, как тень. В следующее мгновение, или вечность спустя, меня отрывают от кровати. Что-то касается губ, а следом стекает по подбородку.
— Выпей. Это жаропонижающее. Пей, блядь! — и я пью, проталкиваю в горло таблетку, запиваю водой, с горьким привкусом, потратив на это последние силы.
Но ему этого показалось недостаточно. Отбросив в сторону одеяло, он принялся снимать с меня халат.
— Не надо. Мне холодно. Холодно! — плачу. Но руки как плети, безвольно весят, не пытаясь сопротивляться.
— Сейчас будет тепло.
— Холодно, — мычу что-то бессвязное, до кучи.
— Он мокрый, насквозь. Снимай!
Халат он снял. Уложил меня на кровать и укрыл одеялом. Тепло не было. Был обжигающий холод.