Очки для секса
Шрифт:
— Под «песней юного мичуринца» мы с Вами понимаем одно и то же, а именно бессмертное творение Александра Вертинского? — спросила Аня.
— Именно, у этого творения есть такая милая аранжировка а-ля шансон, — а дальше Влад напел, — мне нужна не женщина, мне нужна лишь тема, чтобы в сердце вспыхнувшем зазвучал напев…
— Это мужская песня! И Эльзовскую песню тоже мужчина поет! Вы, вообще, что?! — Аня изобразила возмущение.
— Ну да, а трубка — типично, даже сугубо женская песня, — Влад старался не улыбаться.
— Во-о-от! Начинаете понимать
— Ценительницы со стажем, — Сашка закурил, — можете объяснить нам, начинающим, о какой такой любви поется в «Трубке»?
— Ну, не к курению — определенно! — выдала Майя.
— О большой настоящей любви эта песня, — с достоинством и высоко поднятой головой сказала Аня, — даже единственной! Но вам — не понять…
Влад и Сашка уловили в этих словах подвох, но какой — не понимали.
— Моряки? — Майя спросила с сомнением.
— Моряки, Май, — Аня кивнула головой.
— Какие моряки? — Влад спросил осторожно.
— Есть такой женский анекдот.
Сашка обалдел и не стал больше задавать вопросов.
— Один-ноль, Майя ведет, — Аня подмигнула всем. — Саш, может, ты теперь споешь нам песенку? Раз ты нас сюда привел, значит, ты поешь?
Сашка обалдел второй раз. Он не смог ничего ответить.
— Я спою, — Влад поднялся из-за стола и пошел к микрофону.
— Ваш выстрел? — Аня спросила его в спину.
Влад приостановился, но не оглянулся. Пошла музыка, на фоне какого-то турецкого курорта появились строчки Высоцкого: «В тот вечер я не пил, не пел. Я на нее вовсю глядел, как смотрят дети, как смотрят дети. А тот, кто раньше с нею был, сказал мне, чтоб я уходил, сказал мне, чтоб я уходил — что мне не светит…» Влад пел спокойно и ни на кого не смотрел, но женщины все сверлили его глазами. Аня с Майей тоже прибалдели. В общем, вечер переставал быть томным, как сказал кто-то когда-то.
Сашка понял, что он зря напрягся по поводу «моряков», и настроение у него поправилось. Мужчины пили водку, девушки перешли на шампанское.
— Саш, — Майя решила, что раз ей прёт сегодня, то надо выяснить с мужем еще один давно мучавший ее вопрос, — может, мне ногти нарастить акрилом? Мои родные, ногти имею в виду, в шоке — то ли от семейной жизни, то ли от питерской экологии…
— Хорошо, — Сашка сказал это очень спокойно, но согласия в голосе не слышалось, — тогда и на ногах тоже. Или и в грудь силикона еще закачать.
— Зачем? Ты считаешь, у меня проблемы с грудью? — Майя пыталась вспомнить, но не смогла — изъянов ее грудь не имела. Грудь всегда была ее экстерьерной гордостью.
Сашка был спокоен как танк, в смысле как обычно.
— Чтобы был парный силиконовый орган. Что непонятно, Май? — Сашка пристально посмотрел на жену.
— Саш, так руки и так — парный орган, — Майя еще пыталась отстоять акриловое будущее своих ногтей.
— Двойной. А с ногами или грудью — будет парный. Но это моё мнение, Май! А ты выбирай сама, — Сашка позвал официанта.
Аня с Владом еле сдерживались от смеха.
— Хорошо, дорогой… Я выбираю шампанское с
Аня с Владом просто сидели рядом, внешне ничего не происходило. Аня почувствовала, что пропустила момент, когда взгляд «включился». И пропустила давно, потому что в глазах Влада уже накопился приличный заряд. Надо было что-то делать.
— Май, ты со мной, — Аня показала головой на экран.
— Ань, я — пас, в печали я, что нет у меня парных органов, а только все двойные… — Майя с упреком посмотрела на Сашку.
— Тогда я одна.
Пока она шла к микрофону, она даже не задумалась, что будет петь. Мозг работал трудно, потому что включенные глаза забирали много энергии. А мозг и глаза питаются от одного источника. Зазвонил телефон.
— Ань, спой «Вальс Бостон», — Майка выступила путеводной звездой.
Аня решила сказать пару слов прежде, чем начать петь:
— Находясь в городе на Неве, не могу не спеть песню вашего земляка, Александра Розенбаума. Очень подходит случаю песня «Камикадзе». Слова и музыка — Розенбаума, прочтение, уж простите мне мою вольность, — моё.
Аня распустила волосы, потом взяла по бокалу шампанского в каждую руку и перестала приглушать взгляд. Петь стала, не глядя на экран, а по памяти:
— Я по совести указу записалась в камикадзе. С полной бомбовой загрузкой лечу. В баках топлива — до цели, — она сделала чин-чин бокалами, — ну а цель, она в прицеле, и я взять ее сегодня хочу, — и повела бедрами так, что в зале кто-то закашлял.
Дальше — больше. Аня продолжала петь и танцевать:
— И вхожу я в свой последний вираж. А те, которые на цели, глядя ввысь, оцепенели, знают, чем грозит им мой пилотаж! — она изобразила вираж от бедра и обвела взглядом зал, посмотрев поверх только одного столика. Она не смотрела ни на Майю, ни на Сашку, ни на Влада. Всю песню. И только на последних строчках аккуратно и намертво уперла взгляд во Влада:
— Есть резон своим полетом вынуть душу из кого-то и в кого-то свою душу вложить. Есть резон дойти до цели, — тут она положила микрофон и пошла к своему столику, — той, которая в прицеле, потому что остальным надо жить! — последние слова она пела, уже сидя на коленях у мужчины, который и пил, и пел весь вечер, и на нее смотрел тоже.
Некоторые личности в зале очень «сочувствовали» Владу, а их спутницы облегченно выдохнули, когда поняли, что благополучно попали со своими спутниками в категорию «остальным надо жить».
Никто не посмотрел на баллы. И без того были аплодисменты и крики «Браво!» и «Бис!», но повторить такое даже стреляной артистке художественной самодеятельности — это слишком. Владу этот номер стоил двух минут столбняка. Он молчал. Весь. Сердце остановилось. Или, наоборот, стучало так часто, что на фоне общего гула тоже могло быть принято за молчание. Влад залпом не выпил рюмку водки. Вообще не выпил водки. Вообще было непонятно: то ли мешал свет, то ли помогал.
Первым заговорил Сашка: