Обвинители

Дэвис Линдсей

Итак, давайте подумаем о том, что, должно быть, происходило в этом доме: Метелл-старший сетовал на свою несчастную жену, а Метелл-младший, сам ставший отцом, долгие часы трудился на государственной службе. Сафия Доната была любимицей своего свекра. Он так дорожил ею, что составил завещание, в котором лишил наследства жену и сына, оставив им лишь самые скудные пожертвования. Законно он не мог завещать своё имущество непосредственно Сафии, но договорился сделать это через кого-то другого – договор, который, возможно, покажется вам весьма показательным. Подробнее об этом чуть позже.

Сафия и Метелл явно находились

в нездоровой близости. Если нужны доказательства, можно обратиться к его завещанию. Ни один отец открыто не проводит различие, подобное Метеллу, если только он полностью не откажется от чувства приличия. Его не волнует, увидит ли потрясённый мир его бесстыдные чувства к женщине, на которую он возложил свою щедрость. Его не волнует, насколько сильно он ранит членов своей законной семьи. Что бы ни происходило с Сафией до его смерти, несомненно, и Кальпурния, и её сын знали об этом. Какие грандиозные словесные бури, должно быть, разразились тогда в конце сада! Представьте себе, какие обвинения посыпались. В чьей постели происходили кровосмесительные связи? Ограничивались ли они тайными встречами, когда обманутые жена и сын отсутствовали дома?

Было ли это отвратительное предательство более дерзким? Неужели Метелл действительно добивался того, чтобы жена и сын его разоблачили? Неужели он демонстрировал своё порочное и развратное поведение перед их домашними рабами?

Негринус проигнорировал всё это ради своих детей. Он до сих пор молчит. Он не станет протестовать. Его достоинство поразительно. Реакция его матери была совсем иной. Кальпурния приняла собственные меры.

Её мучения легко понять. Она потеряла всё. Её семья когда-то была настолько богата, что доносчики не стеснялись ссылаться на то, что её семья вела «экстравагантный образ жизни», хотя её сын утверждает, что ничего столь предосудительного и неримского на самом деле не происходило. Но, несомненно, они жили достойно, как и подобает тем, кто служит государству.

Они содержали красивый, благородный дом, куда можно было приглашать гостей и клиентов, дом, отражающий статус Рубирия Метелла и его сына. Сегодня Кальпурния лишена всех удобств; комнаты в её доме уже пустуют, а её имущество и рабов вот-вот передадут охотнику за приданым.

С годами все, чего она ожидала от жизни как женщина из знатной семьи, постепенно у нее отняли — самым страшным ударом стало то, что ее единственный сын был запятнан коррупцией, его многообещающая карьера

остановилось навсегда, когда его отца обвинили и осудили. Если долг матери – достойно воспитывать своих детей, если мы восхваляем благородных женщин, которые делают это с умом, мудростью и лучшим примером нравственности, то позор, постигший юного Метелла Негрина, должен также очернить имя его матери. Так на неё обрушилось ещё одно ужасное событие.

Последняя надежда на хорошую репутацию была безнадежно утеряна.

Она отчаянно пыталась убедить мужа совершить самоубийство через суд и спасти остатки семейной чести; он ей отказал.

Вот таким человеком был Метелл. Мне жаль это говорить. Но мы должны понять. Именно этот человек разрушил спокойствие и счастье этой женщины на протяжении более тридцати лет.

К кому ей обратиться за советом в такой момент? Следующим выступит мой коллега Дидиус Фалько. Он расскажет, как Кальпурния Кара, оказавшись в беде, связалась с самым худшим из возможных

советчиков.

Марпоний бросил на меня презрительный взгляд. Он вспомнил, что у нас есть общая история.

«Мы слишком увлекаемся этим, Фалько! Лучше сделай перерыв и успокойся».

Наше дело достигло кульминации. В зале суда царил ажиотаж. Зрители толпились, чтобы посмотреть; даже зеваки, весь день игравшие в шашки на ступенях базилики, забросили свои игры.

Кто-то другой выглядел хорошо и привлекал внимание при дворе. Поэтому Марпоний, естественно, прекратил слушания и отложил их на ночь.

XLII

Возможно, Марпоний и испортил настроение, но в этом были свои плюсы. Так я, по крайней мере, мог написать речь заранее. Я не собирался приносить письменный вариант в суд — судья и присяжные сочли бы это оскорблением, — но у меня появилось время на подготовку.

Анакрит подошёл. «Завтра будет оживлённо. Ты рискуешь, Фалько!»

«Иди и посмотри», — я выдавил из себя улыбку. «Может, чему-нибудь научишься». Должно быть, мои глаза сузились. «Итак, что тебя интересует?»

Анакрит оглянулся через плечо. Он принял приветливый вид и понизил голос. «Слежу за расследованием дела о коррупции».

«Вот и всё. Во-первых, преступник мёртв».

Гонорий делал вид, что аккуратно сворачивает свитки, но я видел, как он подслушивает. Элиан сидел молча, открыто наблюдая за нами.

Анакрит продолжал делать вид, что мы с ним – старые коллеги по Дворцу, делящиеся конфиденциальными новостями в кулуарах. «Дело может оказаться в неиспользуемых хранилищах».

— но он остаётся чувствительным. У старика репутация человека, назначающего на ключевые должности алчных чиновников, чтобы выжать из них максимум.

Я это знал. «Веспасиан и его знаменитые фискальные губки! Высасывают добычу для казны. Какое это имеет отношение к моему делу?»

Анакрит пожал плечами. «Ходят слухи, совершенно необоснованные, — говорит Дворец.

— что если чиновника осудят за вымогательство, Веспасиан будет ещё счастливее. Если чиновник будет признан виновным, государство получит значительную часть компенсации.

Я облизнулся, словно от шока. «Ужас! Но перестаньте, вы нагнетаете обстановку. Рубирий Метелл не был официальным лицом. Негрину не предъявляли обвинений, так что его нельзя назвать императорским «губкой». Силий Италик хотел бы, чтобы вы считали его деятелем, движимым общественными интересами, когда он обвинял отца, но он действовал из личных интересов. Если казначейство и получило какую-то выгоду, то это было для него нежеланным бонусом. Я бы сказал, что император — едва ли не единственная сторона, которая может быть освобождена от предвзятых интересов».

«Просто смотрю, куда дует ветер», — пробормотал Анакрит.

«Это была твоя идея?»

«Твой друг Тит Цезарь».

Тит Цезарь не был моим другом, но Анакрит никогда не переставал завидовать тому, что я мог обладать влиянием, которого ему самому не хватало.

Нас прервал Пациус Африкан. «С нетерпением жду допроса». Моя предполагаемая жертва улыбнулась, но в её тоне слышалась угроза. Я должен был нервничать.

Когда Пакций ушёл, Анакрит зловеще покачал головой. Даже Элиан, молча стоявший рядом со мной, раздраженно сжал кулаки. Гонорий, без предупреждения сваливший на меня всю эту ситуацию, сделал вид, что не замечает этого.