Обвинители
Шрифт:
Кальпурния распорядилась, чтобы выбранное снадобье, коварный болиголов, тайно дали мужу во время обеда. Метелл поддался и не покончил с собой среди своей любящей семьи, как стало известно миру, а, возможно, умер одинокой смертью. Конечно, его телу не оказали никакого уважения. Кальпурния попыталась скрыть последствия своих действий, спрятав тело; Метелл, возможно, даже не был мертв, когда она спрятала его в грубой садовой хижине, но именно в этом жалком месте он встретил свой конец. Целых три дня тело Рубирия Метелла лежало сокрытым в
Затем тело наконец извлекли из тайника. Понимая, что сокрытие не сработает, Кальпурния придумала искусную ложь о времени и обстоятельствах смерти мужа. По её указанию Рубирия Метелла положили на его собственную постель, как будто он погиб там в тот день. Была сочинена ложная история о его самоубийстве.
Кальпурния Кара солгала своим домочадцам. Она солгала своим детям. Она солгала семерым сенаторам, которых подкупили, чтобы они стали свидетелями предполагаемого самоубийства их благородного друга, якобы по его просьбе. Когда мы вызовем её для дачи показаний, давайте все будем помнить, что эта ужасная женщина может ещё солгать в суде…
Это было весьма захватывающее заявление. Марпоний достиг предела своей концентрации. Он объявил заседание закрытым.
XXXIX
ПЕРЕРЫВ дал передышку и возможность. Гонорий ушёл один, выглядя измученным. Воодушевлённый успехом в поисках торговца болиголовом, Элиан вызвался разыскать Олимпию, к которой, как предполагалось, Кальпурния обращалась за советом как к гадалке. Гонорий и раньше искал эту старуху, по крайней мере, так он утверждал, но безуспешно.
«С чего ты начнешь, Авл?»
«У меня есть свои методы!»
Я знала, что у него только один метод, и он придерживался его с непреклонностью, которую мне нужно было бы разрушить. Но здесь он сработал. Любая высокородная дама знала бы, как добраться до этого звездочёта. Элиан снова шёл домой обедать. Там он спросит у матери.
Принципиальная Юлия Хуста никогда бы не отдала ни копейки своего скудного семейного бюджета модной провидице, но у неё могли быть знакомые, которые это делали. Я представляю, как моя дорогая свекровь в своей вкрадчивой и саркастической манере упрекает их за глупость. Даже если бы она была крайне груба в прошлом, это не остановило бы её сейчас. Не думаю, что её дружки признались бы в страхе перед благородной Юлией, но она бы раздобыла адрес для своего сына.
Я был рад поддержке Элиана. Юстин отсутствовал, а Гонорий отдыхал (или что он там задумал), и нам нужно было эффективно распределить ресурсы. Мне самому пришлось кое-кому помочь: я схватил пропитание, а затем отправился метить на Лициния Лютею.
Некогда почти обанкротившийся жил в квартире недалеко от той, где он обосновался в Сафии. Ему удалось снять половину дома, со вкусом обставленного в бывшем особняке богатого человека. Лютея занимала часть над колбасной
ужины со старыми друзьями, которые не могли от него отделаться.
Я нашёл его в читальном зале, раскинувшимся на диване. В этом элегантном помещении больше ничего не было, только пара ламп. Я называю его читальным залом, потому что там был один серебряный свиток; я подумал, не подарок ли это от благодарной Сафии, и инстинктивно решил, что он пуст. Вся квартира была совершенно пустой, её обстановка была стандартизирована хозяином, хотя он и нанял дорогих дизайнеров для чёрно-красной покраски стен.
«Не слишком ли дороговато это место для вас?» — откровенно спросил я Лютею. «Я слышал, у вас нет кредита».
Лютея бросила на меня острый взгляд. Справившись с апатией, он с ворчливостью признал: «Да, так и есть. Но я выживаю».
«Тебя называют предпринимателем. В моём мире это обычно означает мошенника».
«Значит, ты живешь в трагичном мире, Фалько».
«Поправляется. А как у тебя?»
«Живешь надеждой». Он притворился слишком подавленным, чтобы спорить, но меня не обмануть.
Лютея продолжала демонстрировать уныние. В глубине души он оставался тем же наглым, ухоженным типом в яркой тунике и без совести. Я был рад, что не привёл Елену. Её открытое неодобрение не заслужило бы его доверия. Я бы и сам потом чувствовал себя грязным, если бы разыгрывал из себя сочувствующего плейбоя, но мне это было безразлично. Можно смыть с себя пятно его отвратительной безнравственности.
Я заметил, что в доме не было ни следа ребёнка, ни звука. Я спросил о его сыне.
«За Люциусом присматривают. Бедный маленький ужастик. Ему очень тяжело…
Что ж, нам обоим тяжело. О, как нам обоим будет не хватать нашей милой Сафии!» Возможно, это так, но они будут скучать по ней по-разному.
«Вы, кажется, очень внимательны к своей бывшей жене. Вы сожалели о разрыве с ней?»
«Я была убита горем. Её проклятый отец…» Лютея печально замолчала. «Я надеялась, что, когда она ушла от старого Бёрди, я смогу вернуть Доната. Теперь на это нет никаких шансов…» Каждый раз, когда он уходил в свои страдания, я чувствовала, что это постановка.
«Мы с Сафией были прекрасной командой, Фалько. Никто нас не тронет. Знаешь, такое тоже бывает».
"Я знаю."
Он погрозил мне пальцем. «Вижу! У тебя есть жена, и ты любишь эту девушку».
«Она очень умная», — тихо сказал я. Это было правдой; Лютея всю жизнь была обманщицей, но Елена раскусила его. Очевидно, он не помнил, что…
Вчера вечером мы с ней встретились. Он стер с лица земли холодный оценивающий взгляд, которым она его окинула. «Она управляет домом — и управляет мной».