Обмануть судьбу

Дубровина Татьяна

Отец часто подходил к нему, откидывал крышку — так же, как сейчас Юрий, — и глядел на зеленоватое свечение бутылочного стекла.

А еще, бывало, плеснет вина в бокал и нюхает, нюхает, вдыхая тонкий букет напитка. Или смотрит на люстру сквозь багровую жидкость, пылающую огнем.

Юрий к этому времени уже был взрослым, и отец больше не унижал его. Однако сын не забыл и не простил ему былых обид.

Отец умер, а припасенные им вина остались.

Долго, в

течение нескольких лет, Юрий не осмеливался прикоснуться к этому вину, хотя частенько разглядывал бутылки, точно завороженный. Но не трогал их даже пальцем: они внушали ему какой-то мистический ужас.

Несколько литров французского вина — что в этом страшного? Однако же было что-то. Глубинное, запредельное. Как будто знак самой преисподней.

Это наваждение оборвалось лишь тогда, когда обычный человек Юрий Андреевич Варламов превратился в джинна. То есть когда он совершил свое первое преступление. \

Дельце было совсем ничтожное: всего-навсего коммерческая палатка, какой-то маленький кооперативчик. Но начало было положено, и Юрий тогда понял: это и есть его путь. Больше он с него не сойдет. Потому что именно тогда он впервые ощутил вкус власти над человеческой жизнью и смертью.

Вкус власти. Вкус бургундского. Он почувствовал, как для него эти две вещи стали тесно связаны.

Та кооперативная палаточка, облитая бензином, сгорела дотла. Наводчик сам ходил на следующий день полюбоваться пепелищем. Сгорела-то она вместе с ее хозяином. Останки, правда, к утру уже вынесли. Но это в конечном счете ничего не меняло.

Вернулся с пожарища домой — и распахнул бар на этот раз без всякого трепета.

Откупорил отцовскую бутыль и долго потягивал терпкую жидкость из богемского бокала. Это был праздник успокоения. Отныне покойный родитель больше не имел над ним власти.

Отныне — вся власть была в руках его сына. Потом это стало у Варламова своеобразным ритуалом. После каждого преступления он открывал вино и выпивал его до дна в одиночку.

— Салют, папуля! — произносил он при этом свой кощунственный тост. Теперь ты — никто, пустота. А я — жив и силен!

Опустошенный сосуд он разбивал на мелкие осколки. С яростным наслаждением.

...И вот настал день, когда в баре осталась одна-единственная бутылка, последняя.

Сейчас он приступит к поглощению ее содержимого, и тогда отцовская сила окончательно перейдет к нему, наследнику. Он впитает ее до капли.

Вот и старинный штопор, особенный, аристократический. Не надо тужиться, тянуть пробку: поворачиваешь специальный рычажок, и любая укупорка выходит сама мягко и плавно.

Ввинтил острие в податливую пробочную мякоть...

Это занятие прервал телефонный звонок. Как некстати!

— Варламов слушает. Какой Геннадий Иванович? А, простите, понял. Нужна моя помощь? Готов всемерно, всенепременно... К-какие похороны?

Он все еще

держал в одной руке бутылку с торчащим штопором. Над верхней губой выступили капли пота — обильные, он слизнул их языком.

— На деньги банка? Но я мог бы и сам... Ну ладно, хорошо, пусть так. Я закажу венок. Буду ли? Ммм... Ну конечно, буду, разумеется, а как же? Завтра? В десять? Где сбор? Вы тоже придете? О чем вы говорите, Геннадий Иванович, я отложу все дела. Ради Катюши... Увидеть ее в последний раз... О, благодарю, благодарю, что сообщили. Я? Да ничего, спасибо, стараюсь держаться. На валидоле, но держусь. До завтра, Геннадий Иванович.

Резко, злобно опустил трубку на рычаг.

Все планы срываются. Такие лучезарные планы!

Подобного казуса в его прежних мероприятиях не замечалось. С чего это следователь такой заботливый? «Похороны вашей невесты».

Варламов поставил бутылку на откинутую крышку бара. Открывать или не открывать? Означает ли сей звонок, что операция «ограбление обменного пункта» еще не завершена?

Иными словами, воспринимать ли вынужденное присутствие в качестве жениха на предстоящей похоронной церемонии еще одним этапом работы? Хитроумной работы всемогущего джинна?

Или можно считать это развлечением?

А почему бы и нет, собственно говоря? Он развлечется. Поглядит наконец-то собственными глазами на бездыханное тело, которое стало таковым по мановению его руки.

Да, по мановению руки!

Варламов, возбудившись, махнул рукой, и заветная бутылка слетела с крышки бара.

Донышко отделилось ровненько, словно срезал его алмазный резец. Пунцовая жидкость потекла по мохнатому ковру, пропитывая пушистый ворс. Ковер набухал влагой, как кровью. Теперь запах этого вина долго не выветрится из помещения.

Остатки отцовской силы не были проглочены сыном. Они пропали втуне.

Это была последняя бутылка из его запаса.

...В ритуальный автобус внесли гроб. Погибли двое, но в последний путь Катя отправилась одна. Убитого охранника хоронила его семья — в другое время и на другом кладбище.

Народу собралось немного. Пожилая сменщица Кати из обменного пункта, три сослуживицы с прошлой работы, соседка Тамара Васильевна Чупрыкина, оставившая ради такого случая свою собаку Кристи одну в квартире.

Вот и все. Не считая, конечно, несчастного жениха, скрючившегося на боковом сиденье у изголовья гроба.

Да еще — следователя, который сел спиной к кабине и нарочито угрюмо поглядывал на собравшихся из-под густых кустистых бровей.

Варламову приходилось то и дело придерживать роскошный венок, норовивший упасть на каждом повороте. Это был его последний дар «невесте». Надпись на ленте гласила: «Моей любимой, незабвенной от безутешного...» Конец ленты загнулся, и Дементьев не смог прочесть окончания фразы. Тогда он додумал ее сам: «...убийцы».