Обман
Шрифт:
Почему-то на цыпочках иду к двери, прислушиваюсь: ор становится громче, яростнее.
Открываю.
— Блядь, твою мать… — От всей души ругаясь я, и тут же закрываю рот ладонью, потому что при детях вроде как нельзя.
Даже если эти дети вряд ли понимают хоть слово.
На пороге мой квартиры стоит детская переноска: потрепанная и местами выцветшая, явно давно уже не новая. А в переноске лежит такой же не очень новый сверток, сильно смахивающий на конверт. И из-под белого кружевного уголка раздается тот самый вопль, от которого у меня
— Что у тебя за караул? — раздается за спиной сонный голос Мольки.
— У меня тут вот это… — Я отступаю и с расстояния тычу пальцем в сторону свертка.
Молька вздыхает, спокойно берет переноску и заносит ее в мою квартиру. Я с ужасом смотрю, как она закрывает дверь и присаживается, чтобы взять сверток. Морщит нос, потому что даже с расстояния в пару метров я отчетливо слышу неприятный запах.
— Новый год закончился, а подарок только доставили, — смеется Вера. — А еще говорят, что Почта России плохо работает. Да эти ребята просто гипердрайверы по сравнению с рождественскими эльфами.
— А давай мы оформим возврат, а? — предлагаю я, отступая, когда Вера в шутку протягивает сверток в мою сторону. — Это чьи-то тупые шутки.
— Нет, Червинский, скорее всего, это твое веселое прошлое, — скептически кривит губы Вера, оглядываясь по сторонам. Потом кладет сверток на журнальный столик и запросто вытаскивает оттуда ребенка.
Неприятный запах усиливается, и я торопливо прячу нос в сгибе локтя.
Что-то выпадает из конверта, и я издаю такой звук, словно меня перетянули оглоблей поперек спины. Молька заразительно смеется, и взглядом предлагает поднять послание.
— А я пока помою ребенка, а то кто-то здесь явно прекрасно поел и сделал свои дела.
Меня передергивает от одной мысли, что это за дела, поэтому на сложенный вдвое тетрадный лист я смотрю словно на ядовитую змею. Зачем я вообще открыл дверь? Пусть бы этот подарок пьяных эльфов достался моему соседу.
Кстати!
Я внезапно снова начинаю чувствовать вкус жизни. Скорее всего, наши квартиры просто перепутали, и пьяные эльфы ошиблись адресатом.
Но прежде чем развернуть послание, настежь открываю балкон, чтобы проветрить комнату от запахов бурной жизнедеятельности маленького… сыруна.
Откуда только слово в голове взялось?
Плюхаюсь на диван, разворачиваю лист, предвкушая злорадство от того, как моего соседа вот-вот приложит приятной новостью. Уверен, что всегда был предельно аккуратен и не успел наследить. Я вон даже с Молькой держал себя в руках, а уж это было как никогда тяжело. Думал, что кончу раза три, прежде чем она получила свое.
По коже растекается приятно покалывающее послевкусие прекрасного секса, так что я совсем уж без страха вгрызаюсь взглядом в кривые каракули. Такое чувство, что их писала не очень грамотная и не очень взрослая женщина.
«Надеюсь, ты будешь хорошим отцом своей дочери, Марик Червинский. Ее зовут Елизавета. Можешь не разоряться на анализ днк — она твоя
Я почему-то цепляюсь взглядом в две вещи: то, что «ДНК» написано маленькими буквами и то, что ребенок-девочка Елизавета.
Конечно, у меня были всякие женщины, но абсолютно точно среди них не было неграмотных школьниц. Но в записке Черным по белому написано мое имя, причем именно Марик, а так меня зовут только те, кто хорошо знает. Ну или девахи, с которыми я спал.
Черт.
На секунду в голове мелькает шальная мысль: выбросить проклятую бумажку в окно, а Вере придумать какую-то чушь. Конечно же, она не поверит, но дело даже не в этом.
Это как-то… трусливо что ли.
И хоть я абсолютно уверен, что это левый ребенок, чьим отцом я совершенно точно не могу быть, подкидывать его под следующую дверь как-то не по-мужски. Ребенок не виноват, что у него хуевая мать.
Вера возвращается в комнату, и на этот раз от ребенка уже ничем не пахнет, разве что немного мылом. Молька сняла с него верхнюю одежду, и теперь, когда на малышке остался только неряшливый и явно не по размеру непонятного цвета комбинезон, ясно видно, что это абсолютный младенец.
— Девочке максимум пара недель, — с видом знатока говорит Вера.
— Откуда только познания, — недовольно ворчу я.
— Мне двадцать семь, Червинский, все мои подруги давно замужем и большая половина обзавелась потомством, так что кое-что в детях я смыслю. Ну и что пишут? — Она косится на брошенную на стол немилосердно скомканную бумажку.
— Что ее зовут Елизавета. — О второй части идиотской писульки нарочно умалчиваю.
— Елизавета Марковна, — нараспев декламирует Молька. — Звучит. С таким именем она обязана стать ученым. Я бы даже поставила, что в какой-нибудь очень заумной области: может, будет строить ракеты или изучать движение космических тел.
— Молька, это не мой ребенок.
— А пахнет как твой, — язвит адская козочка и, придвигаясь ко мне, торжественно вручает орущего младенца. — Значит вы тут знакомьтесь, а я пошла.
И пока я, заикаясь и чуть не на коленях, умоляю не бросать меня чудовищу на съедение, находит в моем гардеробе джинсы и свитер, а потом деловито зашнуровывает ботинки и накидывает сверху мою дубленку. Наверное, если я не хочу остаться наедине с Елизаветой Марковной, лучше не говорить, что выглядит Молька как чучело.
— Не плачь, Бабник, я за памперсами и детским питанием, — с выражением полного триумфа, говорит Молька, захлопывая дверь прямо перед моим носом.
Глава двадцать шестая: Вера
Такие истории — далеко не редкость.
Работая с Клейманом, я навскидку могу вспомнить минимум десяток случаев, когда причиной развода становились внезапно всплывшие от постоянных или случайных любовниц дети. Так что с разгульным образом жизни Червинского, появление вот такого подарка было лишь вопросом времени.