Обман
Шрифт:
Я бы и рад корчить из себя недовольного ошибившегося придурка, но на самом деле вообще ни о чем не жалею. Потому что, как оказалось, любовь зла, можно полюбить и мелкое парнокопытное с гонором царской канарейки, и радоваться, что успел прибрать его к рукам. А готовка… Я подпираю щеку кулаком и со счастливым видом наблюдаю, как моя ничего не подозревающая невестушка уплетает завтрак за обе щеки.
Есть масса способов сделать женщину послушной и покладистой.
Кстати, насчет последнего.
Я откладываю в сторону вилку и замечаю, что моя
— Кое-что ты точно умеешь готовить, Молька, — ухмыляюсь я, в одно движение сгребая кексы в мусорное ведро.
— Зря ты так, там было с чем поработать. — Вера с тоской облизывает чистую чайную ложку.
— Как насчет… чая? — Я развязываю передник и бросаю его на спинку стула. — Липового.
Она пытается корчить недотрогу, но этот блеск в глазах мне ни с чем не перепутать.
— Ой, ты знаешь, для липового чая я что-то не в голосе. — Молька схватывается на ноги и отбегает на середину кухни. — Простыла. В ледяном душе.
Я пожимаю плечами, секунду раздумываю…
А потом подхватываю резинку трусов большими пальцами и стаскиваю их вниз, чтобы потом отшвырнуть ногой хер знает куда.
Вера сначала глупо хихикает, потом сглатывает и густо краснеет.
А что? Я в полном порядке, природой не обижен, обрезан.
— Червинский, ты дурак, — бормочет адская козочка, и продолжает уверенно пятиться в коридор.
— Неа, я твой будущий муж и по твоему же совету собираюсь испытать будущую жену на прочность. И, кстати, — я веду бровями, когда Верочка оказывается на распутье между двумя дверьми, — сейчас направо.
В глазах моей адской козочки явное сомнение. Она тяжело дышит, и я не без удовольствия наблюдаю, как она пытается не позволять взгляду сползать ниже моей груди. Ладно тебе, Молька, ты же не девочка — теперь я это точно знаю. И мне, строго говоря, плевать, кто было до меня и в каком количестве. После нашего секса она забудет их имена и все, что было до меня. Мой коварный план прост и, к счастью, хорошо реализуем: я затрахаю ее до состояния «не могу жить без этого мужика». У меня есть масса примеров, когда женщины после первой же ночи прирастали ко мне намертво.
Когда в кровати полный порядок, все остальное — просто дело компромисса и привычки.
А Мольке, судя по тому, как она на меня действует, я буду прощать многое. Черт, я уже прощаю ей столько, сколько не терпел ни одну женщину. Страшная штука любовь.
— Сегодня, женишок, ты очень зря выгуливал Сеню, — фыркает Молька, и с победным кличем скрывается за левой дверью.
Я торжественно улыбаюсь, жду секунду — и под возмущенный аккомпанемент Мольки, переступаю порог.
— Ты лгун, — шипит она, отступая спиной к постели.
— Это была демонстрация моего ума, — подмигиваю я, тесня ее дальше к «полю боя». — Надоело слышать, какой я бестолковый, а одна ты — Эйнштейн.
— А трусы ты снял ради какой демонстрации?
— Это чтобы ты перестала избегать знакомства с Семеном, — посмеиваюсь я.
Молька закатывает
— Червинский, ты в курсе, что это называется «насилие над личностью»? — бормочет Молька, но даже не пытается отодвинуться, когда я поднимаю — и ставлю ее себе на ступни, чтобы вот так, шаг в шаг, довести ее до кровати. — И что за такое тебе грозит криминальная ответственность…
— Женщина, — я рискую разжать руки, чтобы взяться за нижний край ее «моей» футболки, и потянуть вверх. — Ты можешь заткнуться хоть на пятнадцать минут?
— Почему на пятнадцать? — Молька послушно поднимает руки, давая ее раздеть.
И я с шумом втягиваю воздух через ноздри.
У нее роскошная грудь. Большая, полная, с коричневыми сосками, которые под моим взглядом становятся похожими на маленькие вишни. Моя фантазия точно хромает на обе ноги, потому что когда я валялся в постели в полном одиночестве, представляя Молькины прелести, все это было намного скромнее и бледнее.
Хорошо, что сначала я влюбился в ее невыносимый характер, потому что сейчас был бы уверен, что моя голова повернута на ее груди.
— Хорошо, можешь заткнуться на десять минут, — выдыхаю я, за голову притягивая Веру для поцелуя. — А потом тебе разрешается стонать, кричать и всячески тешить мое мужское эго бурной реакцией.
— Ну и самовлюбленная же ты зараза, Червинский, — сопит адская козочка, но первой набрасывается на мои губы.
Глава двадцать четвертая: Вера
Все-таки Червинский классно целуется.
И даже если отбросить тот факт, что минуту назад он самым наглым образом нарочно загнал меня в свою спальню, и лучшее, что я могу сделать в этой ситуации — как следует еще разок ему врезать, здравый смысл шепчет: «Проведи ему тест-драйв».
А почему бы и нет? Я за него замуж собралась, у меня кольцо на пальце, и мы уже взрослые люди. Ну и, конечно, эта феерическая упругая задница. И передница.
Я закрываю глаза, проглатывая попытку чертыхнуться, потому что именно сейчас Наташин сленг, которого я черте когда успела нахвататься, вообще некстати: если засмеюсь в такой момент, Марик, чего доброго, примет это на свой счет. А судя по тому, что я видела даже мельком, природа этого мужика снарядила за двоих.
У него потрясающие губы: жесткие, уверенные, грубоватые.
Я пытаюсь брыкаться, не терять голову и держать иронию при себе, но стоит Червинскому протолкнуть язык мне в рот, как все попытки превращаются в назойливое жужжание. Зачем сопротивляться такому мужику, Вера? Успокойся и получай удовольствие!