Обман
Шрифт:
— Да что вы за звери! — басит Червинский, и чуть не силой забирает сверток.
Чудо — девочка за секунду замолкает, перестает изображать спеленатую змею и мило чмокает губами.
И лицо Марика становится горизонтальным от широченной улыбки.
— Тигра меня узнает! — громким шепотом сообщает он, а девушка в халате закатывает глаза.
В самом деле, какой мужчина назовет своего ребенка — Тигрой?
— А я вообще адская козочка, — мило улыбаюсь оторопелой девице.
— Тигра и Козочка, — подытоживает Червинский. — Напомни, невестушка,
— И намордник, — театрально хлопаю ресницами я.
— Зачем тебе намордник? — с невинным лицом переспрашивает Червинский.
Медовый месяц еще не начался, а у нас уже веселье.
По дороге в самый крупный магазин товаров для детей, я усердно грызу карандаш, пытаясь еще раз перечитать список первостепенных покупок и не упустить ничего важного. Марик изредка поглядывает мне через плечо, но благоразумно молчит. Не считая последних выходок, он вообще крайнее молчалив с утра и это настораживает, особенно в свете того, что обычно мне приходится прилагать усилия, чтобы закрыть ему рот.
Ладно, не верю, что я сама это делаю, но надо же как-то учиться разговаривать с будущим мужем. Особенно с оглядкой на то, что мы, очень может быть, скоро станем родителями.
— Что случилось? — Я закрываю блокнот, мысленно говорю себе «стоп», потому что мой список перевалил уже за сотню пунктов, и чтобы все это довезти нам придется заказывать не одну грузовую машину. — Ты с утра, как та Таня из детского стишка, только без мячика.
Марик делает странно-задумчивое лицо, а потом отмахивается от моего, вынуждена признать, не самого лучшего сравнения.
— Кажется… В общем, у меня есть мысль, кто может быть мамой Тигры.
— Червинский, прекрати называть ребенка Тигрой! Не все женщины в твоей жизни нуждаются в обидных прозвищах.
— Почему обидных? Ты слышала, как она рычит, когда ее сразу не хватают на руки? — Марик ежится, словно провел те пару часов не с беспомощным ребенком, а с мегалодоном. — И, между прочим, слово вполне хорошее. Еще скажи, что ты против быть моей адской козочкой.
Я искренне собираюсь покрыть его бестолковую голову самыми нелицеприятными словами, но вдруг понимаю, что мне приятно быть ЕГО адской козочкой. И ни капли это не обидно, а как-то почти по-домашнему, ласково.
— А у тебя уши покраснели, — деловито выдает Червинский и протягивает палец, чтобы показать где. — Кстати, женщина, я все еще жду.
Судя по тому, как он играет бровями, ждет он что-то очень важное и наверняка хвалебное.
— Господи, Червинский, не расстраивай меня. — Снова открываю блокнот и тут же закрываю опять. — Слушай, ты же не первый мужчина в моей жизни.
— Я как бы убедился, — немного хмурится Марик. — Но, знаешь, обычно женщины, с которыми я провожу ночь…
— … приносят тебе на порог младенца и записку с ошибками пятиклассницы? — подсказываю я. Еще не хватало выслушивать о его похождениях и хвалебных виршах. — У нас был секс,
— Все потому, что одна несносная женщина повернулась на бок и захрапела! — возмущается Марик, и резко тормозит на светофоре. — Первый раз встречаю женщину, которая засыпает после секса, как… какой-то мужик!
— Первый раз встречаю мужчину, которому нужны заверения в том, что его член хорошо откатал основную программу, — вроде как себе под нос, отвечаю я.
Хорошо, что у меня в блокноте пара визиток. Рисую карандашом круг, вписываю в центр «Мистер «Залетчик», наспех обрываю края и напевая марш победителей, кладу награду Червинскому в карман.
— Вот, Червинский, за ювелирную работу — дочка у тебя просто прелесть! А теперь рассказывай, что ты узнал о ее матери.
Глава двадцать девятая: Марик
Нет, я совершенно точно не из тех мужиков, которым каждый раз после секса нужны дифирамбы, пальма первенства и лавровый венок, но когда рядом — женщина твоей мечты, хочется хотя бы пару слов в духе «мне было хорошо!» или «ты лучший мужчина в моей жизни!». Просто чтобы я знал, что у нас и в постели полный порядок, а не только на ментальном уровне. То, что я с ней был просто на седьмом небе — это понятно, но ведь…
Блин, в общем, я снова старуха у разбитого корыта.
А что, если она симулировала? И нарочно сделала вид, что спит, чтобы не повторять это снова?
Мои бубенчики, которые за предыдущие дни успели выпочковаться и укрепиться на ветках, снова болезненно сжимаются, и я на всякий случай сжимаю колени. Угораздило же вляпаться в женщину, которую вообще не разгадать и не угадать, не понять, как японский ребус. Почему просто нельзя сказать, что и как, и мы вдвоем будем над этим работать!
Я не уважаю сомневающихся мужиков, терпеть не могу их вечные поиски проблем в себе, потому что и сам когда-то был таким же. Но стараниями Верочки, все мои остовы, все, на чем зиждется личность Марика Червинского, трещит и вот-вот лопнет, погребя меня под останками.
Теперь я знаю разницу между теми отношениями, что были у меня до адской козочки, и тем, что у нас сейчас.
— Я стал смертным, — задумчиво бормочу я, пока адская козочка под руку тянет меня в отдел детской мебели.
— Да-да, Червинский, а если тебя ткнуть, то потечет зеленая кровь. Как все-таки сложно с метросексуалами.
— Сама такая, — огрызаюсь я.
Но от обиды не остается и следа, когда Верочка, бросив меня, словно надоевшую игрушку, несется к белоснежной кроватке с балдахином из расшитого розовыми звездами шелка. Прыгает вокруг нее, словно шаман с потугами вызвать дождь, щупает, трогает, умиляется крохотными бантами на какой-то мягкой штуке по внутреннему периметру кроватки. Она такая… милая, что ноги сами несут меня следом.
— Ты очень трогательная, когда в роли мамочки, — обнимая ее сзади, шепчу я, но в ответ получаю по рукам.