О!

Жозе Джованни

– Верно, но и швабра – не автомат, – улыбнулся Спартак.

– Красивые фразы оставь для читателей! Ограбление банка рано или поздно заканчивается убийством. Я могу приводить примеры до бесконечности…

– Не нервничай, – посоветовал Спартак.

Он протянул Полю пачку сигарет, но тот покачал головой и, когда репортер сел, продолжал стоять.

– Этот Олэн – совсем не такой, как ты воображаешь…

Спартак стал описывать поездку в Монлери, одно за другим показывая соответствующие фото.

– …а еще

Олэн коллекционирует галстуки. Должно быть, по ночам разглядывает их при свете фонаря! Сам видишь, все это совсем не страшно, – подытожил журналист.

– Лучше нам с тобой больше не видеться. Мы стали говорить на разных языках, – сказал Поль.

Он ушел. Спартак удивленно выпрямился. На стене над дверью висела фотография Фанжо. Грязная и потная физиономия в шлеме улыбалась. Потому что чемпион всегда должен улыбаться.

Шторы исчезли – Бенедит вернулась. Она больше не думала, что Франсуа Олэн нарочно убил О'Кейси.

Олэн снисходительно потрепал ее по щеке. С утра над Парижем шел снег. Значит, в этом году будет настоящее Рождество.

Деревья в Булонском лесу казались помолодевшими.

Для Олэна загадки Бенедит больше не существовало. Она перестала его пленять. Точнее, Франсуа чувствовал, что Бенедит уже не застит ему весь мир.

– Я постоянно думаю, что теперь с тобой станет… – проговорила она.

Олэн пожал плечами.

– Бедняжка Бенедит…

– А ты знаешь, чем будешь заниматься? – настаивала она.

– Да чем захочу! Я богат, свободен…

– Свободен? Ты действительно так думаешь?

– А ты разве не видишь? – Он взмахнул руками. – Свободен, как воздух!

Бенедит поднесла руки к вискам. Она взывала к рассудку, ко всем своим убеждениям.

– Но, послушай, это же просто невероятно! Ты не можешь действительно думать, что действительно свободен!

– Ты с ума сошла? Не стану же я только ради того, чтобы доставить тебе удовольствие, утверждать, будто гнию в узилище на соломе!

– Проснись! Ты тешишь себя иллюзиями! Как ты можешь говорить, что свободен, не смея жить под собственным именем?

– Мое имя – всего-навсего бумажка! А важен лишь сам человек! Вот, потрогай… Кожа… кости! Это реально! А остальное…

Олэн широко взмахнул рукой. Бенедит смотрела на него во все глаза.

– Мы могли бы собрать манатки и отвалить за кордон, – предложил он.

– Сбежать… – пробормотала Бенедит.

– Да нет же, не бежать, а путешествовать… Путешествовать! – крикнул Олэн. – Ты, что, не знаешь, как люди ездят по всему свету?

– Ты – не «люди», Франсуа. И больше никогда не сможешь стать таким, как все, – спокойно ответила она.

– Кое у кого любовь не поднимается выше пояса, а у тебя – не идет дальше границ, – намеренно оскорбительным тоном заметил Олэн.

– Дело не в том…

– Напрасно

я каждый день торчал у тебя под окном, – буркнул Олэн. – Правда, мне нравится этот квартал…

Он надел пальто.

– Ты уезжаешь?

– Не хочу и дальше тебя компрометировать, – хмыкнул Олэн.

Бенедит загородила дверь.

– Если бы ты только захотел понять, наверняка сумел бы найти выход… Знаешь, всегда очень важно разобраться в себе…

Она почти умоляла.

– Надеюсь, ты не собираешься начать все заново, – устало пробормотал Олэн.

– Не сумей я понять себя, давно бы лежала в могиле…

– Пожалуйста, дай мне пройти!

Он с трудом удержался от желания сказать Бенедит, что ее больничные истории сидят у него в печенках.

Бенедит не понравился его взгляд, но она продолжала стоять перед дверью.

– Здесь ты – у себя дома, – она отошла в сторону.

– Вот уж не сказал бы, – проворчал Олэн, открывая дверь.

Франсуа ушел. Бенедит слышала, как он спускается по лестнице. Двумя этажами ниже Олэн стал насвистывать. Это она тоже слышала…,

Вечером он подцепил девицу, уставшую ждать автобуса. Она работала в «Галери Лафайет». [11]

Олэн пригласил продавщицу поужинать и «угощал морскими языками под белым соусом», как сказал бы Альбер Симонен. Молодая особа оказалась хохотушкой. Олэну она поведала, что начальник секции мечтает уложить ее в постель.

11

Известный универмаг в Париже (Прим. пер.).

– Я, само собой, шлю его куда подальше. Ну, а этот гад отравляет мне жизнь.

– Согласилась бы разок… может, потом это облегчит твое существование?

– Как же! Тогда он вообще не отвяжется!

Тяжкий вздох всколыхнул пышную грудь. Девица пила бокал за бокалом.

– Ты ужасно милый, – вдруг сказала она.

В кино Олэн беспрепятственно гладил ей нога. Вообще ему хотелось заняться любовью прямо там. Однако идти в гостиницу девушка решительно, но вежливо отказалась.

Она снимала комнату вдвоем с подружкой и в случае свидания должна была предупреждать накануне.

– Если хочешь, увидимся завтра.

Олэн опустил сиденья. На поверку ее рыжая шевелюра оказалась крашеной. Девица разгорячилась, будто и в самом деле любила Олэна, и ему было не хуже, чем с Бенедит.

Ее звали Колетт. Олэн проводил ее до дома, на авеню Гобелен. На прощание девушка быстро чмокнула его в губы. Было довольно холодно, и Колетт зябко поеживалась в дешевом тонком пальтишке. Олэна это по-дурацки растрогало. Хотелось защитить ее от мороза. Он вышел из машины, достал из багажника норковое манто и сунул Колетт.