О!

Жозе Джованни

Несколько драгоценных секунд Олэн потерял, решив выскочить слева. Дверцу приперла еще одна тачка. Когда же он стал выбираться с правой стороны, десяток дрожащих от возбуждения рук облегчили ему эту операцию.

Олэна выдрали из машины, швырнули на тротуар, подняли, как тряпичную куклу, и хорошенько встряхнули. При этом его еще и крыли на все корки. В каждом зеваке дремлет жандарм.

Почти тотчас подскочил хозяин черной тарахтелки. Вора он нашел в самом беспомощном состоянии: на каждой его руке висело трое, еще один держал сзади

за пояс, а парень помоложе вцепился в ноги.

Король кемпингов съездил обидчику по носу. Олэн почувствовал во рту вкус крови и удивился, что она такая пресная.

– Сволочь! – рявкнул турист.

– Нет, чтоб работать! Для этого у них, видите ли, кишка тонка! – крикнула какая-то тетка.

Больше всего простонародье задевает за живое, когда у человека хватает наглости ни на кого не горбатить. Этого толпа не прощает. Причем с давних пор. В чем и убедилась на собственном опыте Мария-Антуанетта. [7]

7

Королева Франции, обезглавленная вместе с мужем, королем Людовиком XVI во время Французской революции в 1791 г. Относилась к простому народу с высокомерным презрением (Прим. ред.).

Хозяин оглядел свою черную тачку со всех сторон. Олэн подумал, что, найди он хоть одну царапину, снова врежет по носу или еще куда-нибудь, поэтому полицейская сирена его скорее обрадовала.

В первую очередь стражи порядка проверили бумаги Олэна. Но, полагаясь на численное превосходство, наручники надевать не стали. Из разбитого носа все еще текла кровь, и какой-то инспектор сначала протянул Олэну носовой платок, а уж потом подтолкнул к машине.

– Теперь они еще нянькаться с ним будут, – хмыкнули в толпе.

Турист тоже забрался в полицейскую машину. Дело выглядело проще простого. Пострадавший напишет жалобу, а вору ничего не останется, кроме как признать очевидный факт. Это называется «взять с поличным».

Суд вынесет приговор максимум через сорок восемь часов. Но это намного лучше, чем иметь дело с судебным следователем. У этих типов слишком нездоровое любопытство.

В участке зарегистрировали жалобу истца и вернули ему машину. Он ушел, бросив на вора последний уничтожающий взгляд.

– Я увидел включенный мотор и потерял голову… Я безработный, – жалобно захныкал Олэн.

– Судимостей нет? – спросил инспектор.

– Ни одной!

У него взяли отпечатки и проверили в управлении. Олэн сказал правду.

– Чем ты занимался раньше?

– Гонщиком был.

Полицейские расхохотались. Олэн шмыгнул носом и повесил голову. Типичный неудачник.

– Четыреста третья модель на дизеле не срывается с места, как «феррари»! – сказал инспектор.

Олэн робко кивнул. «Дадут десять месяцев или год условно… Как-нибудь отмажусь…» – подумал он.

– Постоянно ты живешь в Марселе.

Значит, здесь остановился в гостинице?

– Нет, я только что приехал. Ночным поездом…

Полицейский написал короткое заключение. Всего несколько строчек.

– Раз тебя взяли с поличным, предстанешь перед судом, и очень скоро, – успокоил он Олэна.

В то время преобладали налеты и убийства.

Олэна усадили на скамейку и держали под надзором. В конце дня его должны были отвезти в следственную тюрьму, а пока оставшийся не у дел полицейский подсел поболтать. Он купил «дофин» и хотел знать, что устойчивее – его приобретение или «симка-1000». Держался парень весьма учтиво.

– Трудно сказать, это зависит от самой машины, – объяснил Олэн. – В любом случае на поворотах лучше малость срезать, чтобы не кувырнуться. – Он для наглядности взмахнул рукой.

В полдень дежурный принес поесть.

Олэн немного приободрился, но продолжал напускать на себя величайшую подавленность. Еще несколько полицейских явились потолковать о моторах.

– И сколько тебе удавалось выжать?

Олэн сделал вид, будто не замечает ухмылок и подталкиваний друг друга локтем.

– В среднем или на финишной? – спросил он.

– Пусть будет на финишной! – решил кто-то блеснуть умом.

– Двести восемьдесят пять.

Олэн и бровью не повел, слушая восхищенный свист.

– Жаль, что жизнь состоит не из одних прямых дорожек, – бросил проходивший мимо полицейский в штатском.

Олэн видел, как он исчез в глубине коридора, и, подавив желание скрипнуть зубами, улыбнулся.

– А чего ж ты бросил это занятие?

– В конце концов на меня мандраж напал, – с весьма трогательной кротостью признался Олэн.

Когда мужчина открыто говорит о своем страхе, это почти умиляет. В конце концов ему сунули газету и оставили в покое. Олэн спрятался за ней, но читать не стал.

Он думал о братьях Шварц и представлял себе их оскорбительные ухмылки.

А Бенедит? Она ничего не узнает. Она не читает никаких журналов, кроме литературных. Впрочем, Олэн решил, что, даже если Бенедит каким-то образом проведает о его аресте, он всегда сумеет наплести, скажем, о дурацком пари с приятелями-гонщиками, приехавшими в Париж по дороге в Латинскую Америку… этакая студенческая выходка… решил, мол, тряхнуть стариной…

Олэн давно убедился, что язык выручит из любой беды. Лишь бы голова работала. Ему казалось, что до свободы – рукой подать. Так было легче.

Вечером его отправили в отстойник вместе с двумя алжирцами и женщиной, только что прикончившей мужа. Она не плакала.

Олэна заперли в большой переполненной камере. Пока соседи таращили глаза на новичка, он их пересчитал. Восемь.

– Тачку спер? – поинтересовался маленький толстячок.

Олэн поглядел на его рассеченную бровь и кивнул. Лампочка заливала камеру тусклым желтоватым светом. Толстячок обратился к товарищам по несчастью.