o bdf4013bc3250c39
Шрифт:
Двойная доза снотворного подействовало быстро, и вскоре Добряков снова
провалился глубокий сон без грез.
Зато и проснулся почти исцеленным. Нельзя сказать, как огурчик, но все
равно достаточно свежим. В голове, правда, еще звенели отголоски
утихнувшей боли, но хорошо уже то, что проклятой менжи как не бывало.
Знал тем не менее: она не ушла совсем, лишь затаилась, схоронилась в
отягченном похмельем мозгу, а потому, чтобы окончательно от нее
избавиться,
как пить дать: переборщишь - и считай, что все старания псу под хвост, снова
ложись и помирай. Сейчас, на мало-мальски свежую голову, Добряков
решительно настроился покончить с пьянкой. Раз и навсегда. Вот только
залить все минувшее, забыть напрочь, навсегда…
32
Бодро насвистывая, встал, оделся, увидел разбитый будильник и, махнув
рукой, запихнул осколки в угол. «Обойдусь пока без времени, - решил он. –
Ни к чему мне оно пока. Вот завяжу, устроюсь на работу, начну новую жизнь, тогда…»
Что случится тогда, Добряков и сам отчетливо не представлял, тем паче, что
на своем веку начинал новую жизнь раз, наверное, двадцать, даже счет
потерял этим попыткам. В первый раз это случилось вскоре после
выпускного бала в школе, когда, промучившись несколько дней после
выпитого с одноклассниками ящика скверного портвейна, твердо положил
никогда в жизни в рот этой гадости не брать. Тогда сделать это было совсем
не трудно. Но впоследствии с каждым разом принудить себя к здоровому
образу жизни становилось все труднее.
Следующее похмелье, уже куда более тягостное и длительное, Добряков
испытал много позже, в Афганистане, куда был направлен по окончании
Новосибирского военного училища. Молоденький лейтенант так живо к
сердцу принял гибель лучшего друга, что не нашел иного способа прийти в
себя, как уйти в запой. В военной обстановке начальство на многое
закрывало глаза, но тот прокол командира взвода вывел из себя даже самых
терпеливых. Чтобы загладить вину и предотвратить нависшее над ним
суровое наказание, Добряков напросился в опасный рейд, успешное
выполнил боевое задание, а вдобавок ко всему получил Красную Звезду на
грудь. И долгие семь лет о пьянке даже не вспоминал.
Уволенный из армии по «собственному желанию» (под такой формулировкой
завуалировали реальную причину, которой, памятуя недавние заслуги
офицера, не захотели дать хода), он женился на москвичке, переехал в
столицу и устроился охранником
предприятий, которые тогда росли, как на дрожжах. Завелись легкие деньги, выросли аппетиты, появился вкус к роскошной жизни. Участившиеся
33
дружеские попойки с коллегами привели Добрякова на койку
наркологической больницы. Он провел там полтора томительных месяца, а
когда выписался, жена подала на развод. Он ее ничуть не винил, прекрасно
понимая, что не оправдал ее надежд и пошел в жизни по линии наименьшего
сопротивления, тогда как она всегда ценила людей целеустремленных и
пробивных. Добряков и сам не знал, любил ли он ее всем сердцем, однако ее
второй брак с дипломатическим работником и отъезд вместе с дочерью в
Италию настолько поразил его, что он снова запил – покрепче прежнего.
Вывести его из этого состояния, исцелить от мучительных переживаний
могла только, он это прекрасно понимал, новая любовь. И он не преминул
влюбиться. Потом вскоре женился во второй раз – скоропалительно,
необдуманно, как с головой в омут. Он по сути и покончил с собой – с собой
прежним, неприкаянным - и в который раз решил начать новую жизнь.
«Сейчас уж точно заживу по-новому», - тешился он надеждами. Для начала
вложил все свои накопления, заработанные в охранном предприятии, в
покупку квартиры в новостройке, куда хотел привести жену. Однако его новая
избранница, единственная дочь известного профессора, с детства любила
комфорт и представить не могла, как можно жить так далеко от центра.
Поначалу она сетовала на то, что в новой квартире нет телефона. Когда
телефон провели, она стала жаловаться на отсутствие поблизости станции
метро, хотя при необходимости всегда пользовалась роскошным отцовским
«бентли». Прожив в квартире мужа полгода, жена заявила, что не может
обитать в такой «норе», и вернулась под родительский кров. А у Добрякова
отныне бывала только наездами, от случая к случаю – по выходным и на
праздники. «Ничего страшного, - убеждала она мужа, - сейчас многие так
живут. И вообще гостевой брак – это так современно, по-европейски. Ты
разве не находишь?»
Добряков находил, но сам все больше и больше отвыкал от жены. Она,
видимо, это почувствовала, а может быть, ей самой так было удобнее. Так
34
или иначе, но в один прекрасный день она позвонила и сказала, что больше к
нему не приедет. Не объяснив причины. И не приехала – ни в очередной
выходной, ни через неделю, ни через месяц. А через два месяца – заикнулась