o bdf4013bc3250c39
Шрифт:
ворочалось что-то неопределенное, какое-то тревожное предчувствие, он
ужасно мучился, но поторопить ее так и не посмел.
353
Встал, взял чистую стопку из шкафа, наполнил ее до краев из бутылки.
– Эх, бросишь тут! – ругнулся и залпом выпил до дна. Закурил и все так же
молча подошел к окну. На детской площадке копошились двое-трое детишек, заботливые мамаши собирали в песочнице лопатки и формочки, укладывали
их в целлофановые пакеты. Потом
покатили по домам.
Добряков обернулся и посмотрел на настенные часы. Восемь вечера.
– Ты мне скажешь все-таки, что случилось? – осторожно напомнил он Зине, молча сидевшей и отстраненным взглядом смотревшей в стену. Сигарета в ее
руке почти догорела, ровный столбик пепла вот-вот оторвется от фильтра.
Добряков взял пепельницу, поднес ее под руку Зины и хрустальным
краешком слегка поддел серый столбик. Он упал на дно пепельницы и
рассыпался на крохотные кучки.
– Выброси, - попросил он.
Зина посмотрела на него невидящим взглядом. Он взял из ее рук окурок и
задавил в пепельнице, потом погасил свою сигарету. Снова сел рядом и, взяв
ее обеими руками за виски, повернул ее голову к себе.
– Скажешь? – спросил тихо, глядя в глаза.
Она, кажется, только теперь увидела его. Вздрогнула, внимательно
всмотрелась в его лицо, узнала знакомые черты и с грустной улыбкой,
вымученно спросила:
– Это ты? Это правда ты, Любимка? – и сама прикоснулась к его волосам,
стала мягко поглаживать и ерошить их. – Ты правда меня любишь? И ты меня
не бросишь? Что бы ни случилось?
354
– Ну что ты, что ты, - успокаивал он и целовал ее в брови, в глаза, в нос, в
подбородок, по которому струился соленый ручеек. Он вытер слезы рукой и
снова поцеловал ее – на этот раз в губы. Она обмякла, обхватила его за шею и
прильнула к его губам крепко, как могла.
Через минуту она сама отстранила его, выпрямилась, наполнила свой стакан
наполовину и предложила ему:
– Выпей со мной, и я тебе все расскажу.
Ничего другого ему и не оставалось: выпитые сто граммов уже
подействовали, успокоившийся было организм вновь напрягся, требуя
очередной дозы. Он наполнил свою стопку, они чокнулись и выпили.
– Случилось такое, - начала Зина, закурив. – Одним словом, то, что
предрекали врачи, произошло.
– О чем ты? Кто что предрекал? – прервал ее Добряков, но Зина только чуть
повела рукой, и он замолчал.
– Слушай и не перебивай, пожалуйста, хорошо? – попросила она.
Добряков согласно кивнул, и Зина начала.
Из ее рассказа ситуация вырисовывалась
фантастическая. Добряков слушал во все уши и не мог поверить
услышанному. Он просто предположить не мог такой разительной перемены
в человеке, которого знал спокойным и уравновешенным, этаким тихоней и
домоседом. Хотя Зина, как она говорила, всю жизнь боялась такого исхода
как одной из возможности развития наследственного алкоголизма. «Тогда тот
врач сказал, что эта наследственность рано или поздно скажется. Я тебе
рассказывала, - напомнила она Добрякову. – Сколько лет я тряслась, кому
только не молилась, и все напрасно. Вот оно, случилось! Проклятая
355
наследственность! Будь она проклята!» - она крепко выругалась и
продолжала. А ситуация и впрямь складывалась отнюдь не веселенькая.
Уехавший с полмесяца тому назад к отцу, Виктор внезапно, прежде
намеченного срока, совершенно не предупредив мать, явился позавчера
домой и уже на пороге вогнал Зину в оцепенение. Он едва стоял на ногах, куртка была порвана на локте и плече, а в руках у него болтался грязный
пластиковый пакет. В этом пакете переливисто позвякивало что-то. Судя по
тому, что от сына разило стойким запахом перегара, Зина догадалась, что в
пакете бутылки.
Первое время она шелохнуться не могла, только ошалело смотрела на сына, который, кисло осклабившись, пробубнил: «Привет, мать!» и попробовал
разуться. Осторожно опустить пакет на пол у него еще получилось. Но когда
он нагнулся пониже, чтобы расшнуровать ботинки, его вдруг что-то
подкосило, швырнуло куда-то в угол прихожей, и он, инстинктивно
ухватившись неловкими руками за вешалку с одеждой, сорвал и сами
крючки, и висевшую на них одежду. Однако удержаться это не помогло, и
Виктор, взмахнув для равновесия левой рукой с зажатой в ней ветровкой, в
полный рост грохнулся лицом вниз на кафельный пол прихожей и замер.
Вся кровь кинулась Зине в голову. Она всполошилась, кинулась к сыну,
перевернула его на спину и засуетилась, завозилась над ним, как наседка над
снесенным яйцом.
– Витя, Витенька, ты цел? – причитала она и разглаживала его слежавшиеся, давно не мытые волосы. – Вставай, пойдем спать!
Она попыталась приподнять его, но Виктор, как-то озлобленно посмотрев на
нее, отпихнул ее руки, живехонько вскочил на ноги и, схватив с полу пакет, проковылял, пошатываясь, на кухню.
356
– Плохо мне, понимаешь? Муторно, - бросил он вошедшей следом матери. –