Новый Мир
Шрифт:
Пойманный с поличным ребенок понуро склонил голову, готовый к наказанию.
– Что-то забыл?
– повторил Шанов.
– Н-н-нет, - дрожащим и срывающимся голосом ответил Аркадий, пунцовея от стыда. Казалось, горят даже кончики ушей.
– Ну, и что тогда?
– все так же серьезно продолжал Шанов, стоя в прежней угрожающей позе, с ножом и деревяшкой.
– Да вот… интересно…
– Интересно… - задумчиво протянул Шанов, пристально всматриваясь в лицо мальчугана, точнее, в макушку, поскольку голову тот повесил совсем уж повинно.
– Нехорошо, - сказал он, наконец, строго и укоризненно.
– Заглядывать в чужую дверь без спроса - очень нехорошо.
– Ага…, - не нашел ничего лучшего Аркаша, хлюпнув носом.
– Я
Новый хлюп.
– Ну, заходи, коли так интересно, - неожиданно сказал Шанов, ловко забрасывая полено на кухню. Дерево стукнуло о дерево, показывая, что он не промахнулся.
Шанов шагнул через порог, оставив дверь приглашающе открытой. Аркаша оглянулся, словно ища поддержки. Конечно, не дождался, и ступил следом.
Шанов сразу проследовал во вторую комнату, на ходу бросив через плечо: - Сюда не входи, - и начал чем-то греметь, словно двигая по полу что-то массивное и тяжелое, металлически позвякивающее.
Аркадий остановился посреди комнаты. Обставлена она была очень скромно, если не сказать бедно. Стол у окна, колченогий и поцарапанный. На столе высился какой-то достаточно громоздкий прямоугольный предмет скрытый наброшенной скатертью. Такие же побитые и поношенные на вид стулья. Обычная кровать со снятым пружинным матрасом и деревянным щитом вместо него. По-солдатски простое и строго застеленное одеяло.
Большая сборная этажерка под потолок, заставленная книгами и стопками каких-то брошюр. В глаза сразу бросалась внушительная батарея из почти десятка толстенных томов в черной обложке и золочеными буквами на корешках. "К.Маркс", прочитал Аркадий. Еще один том из той же серии лежал на столе, закрытый, многочисленные закладки высовывали из страниц бумажные язычки. На самом большом листке Аркаша прочитал написанное крупными печатными, почти типографскими буквами "Картофельный спирт". Какая связь между Марксом и картофельным спиртом Аркадий не понял и продолжил осмотр.
Рядом с томом Маркса лежала опасная бритва, очень необычная на вид, с костяной рукоятью, пожелтевшей от времени и металлическими накладками на щеках. Сам не понимая почему, Аркадий взял ее и, раскрыв, покрутил в руках. Кованое, необычно широкое лезвие было отполировано и выглажено, за ним определенно тщательно ухаживали. Сквозь сверкание полировки проступал как бы выходящий из глубин клинка рисунок образованный хитрым сплетением множества пересекающихся линий толщиной не больше волоса. Широкое полотно на конце срезано и заточено под тупым углом, почти как сапожный нож. На рукояти оказался стопор, надежно фиксирующий лезвие в открытом положении. На одной из серебряных накладок были выгравированы полустертые буквы, складывающиеся в надпись. Аркадий с трудом разобрал "… вырезать крас… заразу бес… дно и повсеме…".
Держать в руке бритву было почему-то очень неприятно. Она холодила руку как кусок льда, рукоять казалась липкой, словно вымазанной какой-то слизью. Мальчик положил, почти бросил ее на место. От броска битва раскрылась полностью, стопор замкнулся, и теперь странное орудие лежало, поблескивая хищным зловещим оскалом. Аркадий отвернулся.
В углу близ окна громоздились три гири, одна поменьше, две побольше, парные. Такие же побитые и поцарапанные, как почти все в комнате. Хозяин явно был строгим консерватором, привыкшим к старым, проверенным временем вещам.
Честно говоря, комната несколько разочаровала Аркашу. От необычного соседа он ожидал такого же необычного обиталища. Но жилье Шанова было серо, однообразно и скучно. Смотреть здесь было откровенно нечего, и Аркадий начал подумывать об отступлении. Он повернулся, стараясь не шуметь, чтобы незаметно выйти. Взгляд его упал на стену у двери. Аркадий замер.
Три фотографии висели в ряд, две слева, одна справа, заключенные в неказистые, но очень аккуратно сделанные самодельные рамки. По-видимому, повешены они были в порядке съемки.
Первая была очень старая, в желтых сглаженных тонах характерных для фотографического дела начала
На второй фотографии, контрастной черно-белой, вместо леса раскинулся унылый однообразный пейзаж. Не то пустошь, не то какая-то степь, поросшая неровной травой с редкими кустиками. И снова три человека. Шанов, по-прежнему справа, здесь он был гораздо старше, в непонятного цвета блузе со стоячим воротником, но опять же при кобуре. Крайним слева был невысокий азиат, похоже, китаец, неопределенного возраста. Одетый также как и Шанов, но безоружный, он разводил руками в приветственном жесте и улыбался какой-то беззащитно-детской, застенчивой улыбкой, щуря и без того узкие глаза, прикрытые очками в круглой оправе. Одно стеклышко пересекал зигзаг трещины. Между Шановым и азиатом, в центре возвышался гигант типично европейского вида. Косая сажень в плечах, с коротким ежиком светлых волос, воинственно устремивший в камеру классический римский нос. Он тоже улыбался, но криво, одной стороной лица. Как и большинство мальчишек Союза Аркадий неплохо разбирался в военной атрибутике и готов был поручиться, что на гиганте немецкая полевая форма пехотинца времен Великой Войны, но с портупейными ремнями образца тридцать пятого года. Такое сочетание было характерно для немецких советников в Китае до начала сороковых.
По нижнему краю фотографии шло две надписи. Одна, под "немцем" - размашистая сложная роспись витиеватым, едва ли не готическим шрифтом. Под "китайцем" бежала лесенка странных знаков, похожих на следы птичьих лапок на снегу. Год обозначен не был.
Третья фотография была цветной, очень яркой, красочной. На ней был узнаваемый по школьным урокам истории панорама какого-то старинного европейского города. Может быть, прибалтийского, может быть и более западного. Снимали, похоже, с моста или возвышенности, череда красивых аккуратных черепичных крыш убегала вдаль как чешуя красивого экзотической ящерицы, расступаясь перед узкими проходами улочек. На переднем плане стояла пара - мужчина и женщина. Шанов, уже почти неотличимый от себя нынешнего, все такой же строгий, подтянутый, одетый в скверно сидящий костюм траурных тонов. И очень красивая девушка с коротко стрижеными темными волосами в изящной темно-синей паре форменного вида, но без всяких украшений и знаков различия. Девушка широко улыбалась в объектив, показывая ровную линию зубов. Одна ее рука, затянутая в перчатку, была вскинута в свободном летящем жесте, словно указывая на что-то. Другая легла на плечо Шанова, слегка сжимая его. Надпись под фотографией была маленькой, изящной, всего из одного слова "Nachtrichter", и пририсованная веселая рожица.