Новый Мир ( № 12 2005)

Новый Мир Журнал

Больше похоже на партию.

В редакциях газет, на радио, телевидении много членов “Солидарности”. Особенно среди технических работников. Корректоры, секретарши, операторы, осветители, шоферы…

Богдан вздыхает: может положиться всего на несколько человек. Его пугает возможное применение силы. Говорит, будет страшнее, чем в Венгрии.

С 14 по 20 июля — заседание чрезвычайного съезда партии. У нас был съезд победителей. А у них? Побежденных?

Главный

вопрос — сколько можно отсиживаться в окопах? Ответа не нашли. Резолюций много, а что делать — не ясно.

Замечательно выступал на заводе глава нашей делегации Гришин.

Обстановка для него — непривычная. Ни зала, ни президиума, ни транспарантов о “нерушимой дружбе”, ни оваций. И вообще — никакого порядка.

Собрали в парткабинете узкий актив. Человек двадцать.

В речи Гришина — ни слова о “Солидарности”. Нет ее, и точка.

Я пристроился на подоконнике.

Внизу, во дворе, толпятся рабочие с бело-крсными повязками на рукавах. У них, как и везде, забастовочная готовность.

Предложить бы Гришину к ним спуститься. Поговорить. По душам. А?

Мясо, колбасы, другие продукты продаются по карточкам.

Нормы — в очередной раз — снижены.

Народ — на грани паники. Призрак голода.

В Лодзи — марш голодных. В основном женщины. Стучат металлическими тарелками:

— Накормите наших детей!

Зрелище — не для слабонервных.

Власти обвиняют “Солидарность” в нагнетании страстей.

Масса листовок возле штаб-квартиры “Солидарности” на Шпитальной.

Никакой цензуры! “Новости дня” — те, которых нет в газетах.

Обращения, воззвания, карикатуры, ультиматумы…

Стоят. Читают. “Заряжаются”.

Прокуратура запрещает издание одного из бюллетеней “Солидарности”: за “оскорбление чести и достоинства партийного руководства и антисоветскую пропаганду”.

В ответ — призыв бойкотировать официальную прессу. Проще говоря — не покупать.

Спускаюсь в киоск.

— Из газет, — отвечает Болеслав, — только “Трибуна люду” и “Жолнеж вольнощи”.

— Очереди были с утра?

— Какие очереди, пан редактор! Штук по десять продал — и все.

Вроде убыток, но Болеслав, чувствуется, доволен.

Возвращаюсь из Интерпресса.

Навстречу Ларёк бросается:

— Егор пропал!

— Где?

— Пошел гулять и пропал.

— Гражине звонила?

— Рысека тоже нет.

Пулей вылетаю во двор.

Забрызганный веснушками Яцек дает показания:

— Они убежали.

— Куда?

— На Маршалковскую. Манифестацию смотреть.

Возвращаюсь звонить в милицию.

Лариса встречает у лифта:

— Слава богу, нашелся.

— Где он?

— В кабинете. Пишет.

— Что?!

Сын сидит за столом и, облизывая губы, водит карандашом.

Беру листок. Читаю:

В половине 5-го, играя во дворе, я увидел группу, выходящую из костела со знаменами “Солидарности”. На Маршалковской началась запрещенная демонстрация контрреволюционистов.

Потом прибыл спецотряд милиции. Он был в щитах, шлемах и комбинезонах, с оружием для метания газа. Увидев их, демонстранты раскололись на мелкие группки и стали отступать. Часть из них прорвалась на балкон магазина “Сезам”…

— Мы с Рысеком все видели, — шмыгает носом. — Может, тебе пригодится?

Ну что поделаешь с этим неистовым репортером?!

Вечером звонит Кирилл:

— Товарищ Нормально! Сообщаю для сведения: мы решили отправить детей домой.

— Кто это вы?

— Все! Чехи, немцы, венгры, мы. А вы что — не в курсе? Нам в посольстве сказали: в “Солидарности” недовольны, как мы о ней пишем. И вы — в том числе. Грозят брать в заложники детей. Такие пироги, пан Нормально.

Еду в партком.

— Был слух, — подтверждают, — но невнятный.

— Почему не сказали?

— А если провокация?

— Что же нам делать?

Секретарь морщится:

— Соберитесь, обсудите. Наше мнение: похоже на провокацию. Лучше бы не поддаваться.

Первым берет слово Саня:

— Нас хотят запугать. Предлагаю: все остаются в Варшаве.