Новый Мир ( № 12 2005)
Шрифт:
— Хотелось бы послушать.
Секретарь растерялся.
— У вас что, — спросил генерал, — ее нет?
— Почему же, — почти обиделся секретарь и полез в папку.
Одна фраза повторялась — из характеристики в характеристику — как индульгенция.
“ИДЕОЛОГИЧЕСКИ ВЫДЕРЖАН, МОРАЛЬНО УСТОЙЧИВ”.
Услышав ее, генерал сказал:
—
— Как? — испугался секретарь.
— Потому что это — неправда.
Члены переглянулись.
— Товарищ и не выдержан, и не устойчив.
Я напрягся.
— Что же делать? — Секретарь был растерян.
— Написать правду.
Дальше молчать было невозможно.
— Разрешите? — Я с трудом подбирал слова. — Возможно, Глеб Алексеевич иногда… Но, поймите, это опытнейший журналист, автор нескольких книг. Если мы это запишем…
— Товарищ Друзенко. — Генерал смотрел не мигая. — Вы хотите, чтобы я отложил в сторону дела и занялся сбором доказательств, что Долгушин изрядно выпивает? А неразборчивые связи? Напомнить про библиотекаршу из Торуни?
— Итак, — встрепенулся секретарь, — характеристику подправляем. Нет возражений?
Возражений не было.
В Торунь мы ездили вчетвером. И с Эльжбетой, библиотекаршей Общества дружбы, был не Глеб.
Отвлекающее застолье, бородатые анекдоты, танцы до упаду…
Неимущие активисты Общества выставили домашнее вино, мы — водку.
Я танцевал с Эльжбетой, изображая роковое танго.
Она смеялась.
Не умолкала, пока бродили по городу Коперника.
В номере пожалел, что не осталось спиртного.
Вспоминал Окуджаву.
Как гладят, глядя в потолок,
Стыдясь себя…
Почему-то заговорил о Ровно.
Она оторопела:
— Ты украинец? О господи!
Рыдания, торопливые сборы...
Я ловил машину, а она, словно боясь не успеть, рассказывала.
В 1944-м их деревню под Жешувом вырезали бендеровцы.
Чудом спасшуюся, ее увезли в детский дом под Торунем…
Глеба проводили так, как будто ничего
Так и не поговорили…
Сижу без связи.
Но, как говорили беспартийные большевики, безвыходных положений не бывает.
Репортажи вожу тассовцам. Они перегоняют их по телетайпам в свою штаб-квартиру у Никитских ворот. Туда приезжает наш курьер и отвозит на Пушкинскую.
Собираем материал не поодиночке — гуртом. Западные коллеги с нами не ездят. У них свои источники. А мы грузимся в автобус и — в школу.
Там теперь — казарма и штаб.
В классных комнатах, коридорах, спортзале — солдатские койки в два ряда. В одном из классов разместился командир. На доске — карта Варшавы.
Как мог, описал эту картину. В редакции добавили. Через абзац — “контрреволюция не прошла”, “армия с народом”…
Говорят, интернированных тоже разместили в школах. Но те классы не показывают.
Звонила Гражина. В истерике. Куда отвезли Яна, она не знает. Просит помочь. А что я могу?
Слухи — ужасные. Что держат на морозе. Не кормят. Пытают…
Судя по тому, что вышедшие потом на свободу об этих ужасах не вспоминали, слухи были преувеличены.
Позвонил Петрович, сообщил, что напечатали мой репортаж.
Странно. Я вроде не передавал.
Поехал в “Межкнигу”. Купил газету.
Точно. На пятой полосе. “Верность идеалам”. Подпись — “А. Друзенко, соб. корр. „Известий””. Сплошная трескотня.
Но я же этого не писал!
Наконец-то Москва на проводе. Звонкий голос Веры:
— Как ты?
— Соскучился.
Соединила с Ермоловичем. Хотел поскандалить, но уже перегорел.
Позвонил в Ровно.
Отец дудит в свою дуду:
— Когда ты оттуда уедешь?
О судьбе Валенсы молчат.
Но слухи гуляют. Якобы содержат под Варшавой, в пансионате. Условия — комфортные. Регулярно предлагают коньяк, водку, виски — отказывается. Просят подписать бумажку, самую нейтральную, — не подписывает, дурачком прикидывается.
“Мне, — объясняет, — моя Данута всегда говорила, что я не такой умный, чтоб бумажки подписывать. Привезите моих советников. Я с ними посоветуюсь. А потом, может, и подпишу…”