Новый Мир ( № 12 2005)
Шрифт:
Засел за газеты. Пытаюсь разобраться.
От безнадежного дела оторвал звонок.
— Уже вернулись? Прекрасно! — щебечет секретарша из парткома. — Не забыли? Завтра четверг. Заседание.
У посольского секьюрити отваливается челюсть:
— Вы с усами?!
Атташе по культуре — туда же:
— Старик, ты же уехал без
Напоминаю:
— Я слышал, язык дипломату дан, чтоб скрывать…
Секретарь бубнил о задачах парткома в свете решений очередного исторического пленума.
О том, что происходит за забором, — ни слова.
Аристов, посол, опоздал, сел и уставился на меня.
Через час закруглились.
Я решил переждать, пока все разойдутся. Не вышло.
В коридоре стоит лично посол с группой преданных товарищей.
— Анатолий Иванович, — чрезвычайный излучает добродушие, — а ведь усы вам не идут.
Все радостно кивают.
На нервной почве я решаю взбрыкнуть:
— Борис Иванович, вы знаете историю, как два молодых еврея пришли к раввину?
Произносить слово “еврей” в здании посольства считается малоуместным. А уж после “раввина” своды должны бы рухнуть.
— Что-что?
— Они спросили у раввина, можно ли им завести усы.
Я играю в кошки-мышки: недоговариваю, тяну.
Аристов злится:
— И что в итоге?
— Раввин не разрешил.
— А дальше?
— Вышли они, один и говорит: слушай, у самого-то ребе усы есть!
— И они вернулись, — догадливо подсказывает посол.
— Ага, — киваю я и снова замолкаю.
— Ну, ладно, чем кончилось?
— Раввин сказал, что ни у кого не спрашивал.
Аристов машет рукой:
— Вечно у вас, у журналистов...
И с выражением детской обиды на лице, окруженный возмущенной свитой, удаляется в свои апартаменты.
Из посольства еду в Интерпресс.
Десантник в компании Бобиньского и Бернара.
Увидев меня, вскакивает:
—
Рванулся к стойке и мигом обернулся с бутылкой, еще одной рюмкой и сиротливыми ломтиками печенья.
Так и не привыкший к их небрежению закуской, я накрываю рюмку ладонью:
— За рулем.
— Побойся бога, Анатоль! — Десантник тянет через стол бутылку. — Тебя же больше месяца не было! Мы тут паримся, а ты — в самоволке.
Вспоминаю строку из фельетона молодого Катаева “Дневник горького пьяницы”. Там герой завязал, героически держится и вдруг — короткая, в четыре слова, запись: “Среда. Опять. Как свинья”.
Бернар спрашивает:
— Как самочувствие пана Брежнева?
Хватаюсь за спасительную роль Незнайки:
— Скажите лучше, что здесь происходит?
Бобиньский охотно начинает:
— Когда в вашем, пан Друзенко, лагере происходят ЧП, вы говорите: события. События в Венгрии, Чехословакии. Теперь — польские.
— У нас уже события? — ухмыляется Десантник.
— Чрезвычайные.
— Это почему же?
Бобиньский дожевывает печенье и продолжает тоном докладчика:
— Движущей силой восстания в Венгрии…
— Там не было восстания.
— В Венгрии, — английский поляк невозмутим, — против социализма выступили националисты. Они были в меньшинстве и проиграли. В Чехословакии протестовала интеллигенция.
— Она была за социализм, но с человеческим лицом, — уточнил Бернар.
— Не важно, — морщится Бобиньский. — А кто в Польше?
Поднимает кверху палец:
— Ра-бо-чи-е!
— Весь народ! — кивает француз.
Десантник вяло возражает:
— Этого еще никто не посчитал.
— Минуточку, — беру наконец слово я. — Валенса что сказал? Мы не против социализма, а против искажений социализма.
— Ради бога, пан Друзенко…
— Он действительно так сказал!
— Ну и что? Тактика, — пожимает плечами Бернар.
— Не в этом дело! — перебивает француза Бобиньский. — Против рабочих танки не пошлешь.