Новый Мир ( № 12 2005)
Шрифт:
Иногда мне кажется, что флюиды, излучаемые человеком на другом конце провода, предопределяют тональность звонка: то воркует, то заливается в нетерпении, то бьет в набат.
На этот раз из трубки рвалось раздражение.
— Дупак говорит, — услышал я и приглушенно хохотнул.
— Чему вы смеетесь?
— Извините, это не к вам.
Не объяснять же, что с такой фамилией
Гражданин с рискованной фамилией брал быка за рога:
— Юрий Петрович спрашивает, где наши журналисты.
— Какой Юрий Петрович?
— Вы корреспондент или нет? Не знаете, что в Варшаву “Таганка” приехала?
— Конечно, конечно. — Я сообразил, что речь о Любимове.
— Я директор театра, а Юрий Петрович интересуется, почему наши журналисты не приходят на спектакли, не берут интервью.
— Извините, но почему вы об этом меня спрашиваете?
— Вы же парторг журналистов!
— Не понял. Вы хотите, чтобы я по партийной линии обязал коллег являться на спектакли?
Гастроли “Таганки” ажиотажа не вызвали.
После своих режиссеров-затейников авангард Любимова показался полякам наивным.
Без привычного аншлага Маэстро занервничал.
Высоцкий хворал в Париже. Любимов уговорил его приехать.
“Гамлета” сыграли при полном аншлаге.
Зрители были в восторге.
Оксанка кричала “браво”.
Высоцкий бессчетно выходил с поклонами.
Я впервые видел его так близко.
Подумал: “Какое измученное лицо!”
БЫТЬ ИЛИ НЕ БЫТЬ?
Высоцкому оставалось чуть больше месяца.
Хотя — с какой стороны смотреть…
Тягостные сцены в мясном магазине, который называют “дипломатическим”. Там отовариваются работающие в Варшаве иностранцы.
В обычных магазинах с мясом, колбасой — перебои. Выбросят — тут же очереди.
В “дипломатическом” — глаза разбегаются: шинка, вырезка, карбонад, ветчина, корейка, охотничьи колбаски.
Впускают строго по пропускам.
Бывает, кто-нибудь из “аборигенов” пытается проникнуть. Давка у двери, крики.
Выходишь
Вчера у входа меня остановила старушка.
— Пан сюда? — спрашивает.
Так и не стал я похожим на иностранца.
— Проше пана, у меня внук заболел. Не купите полкило телятины?
— Может, еще что-нибудь?
Испугалась:
— Нет-нет, только телятины. Полкило...
С 1 июля повысили цены на мясные продукты.
В воздухе пахнет грозой.
Газеты молчат. Ходят слухи, что пошла волна забастовок.
В конце июля я, как и все варшавские “совки”, навострился в отпуск.
— Уезжаешь? В такое время! — удивляется прилипчивый Бернар. — Ведь забастовки!
Молчу с видом перегруженного информацией знатока.
— Ты, Толья, — француз не унимается, — как Герек!
— Это почему?
— Тот тоже в Москву уехал. На Олимпиаду. Болельщик…
Очищенная перед Играми от всего, что плохо лежит, и от всех, кто плохо выглядит, Москва напоминает коммунальную квартиру, ставшую после ремонта отдельной: простор, чистота, достаток.
Не хочется верить, что схлынут завещанные бароном Кубертеном страсти, улетит ласковый Мишка и все вернется на круги своя: очереди, темнота, грязь, злость…
Семейство разделилось по интересам.
Лариса (подвижница!) занялась ремонтом квартиры.
Мне в месткоме дали три путевки на Рижское взморье.
Дом отдыха в Юрмале ненавязчивым сервисом напоминает туристскую базу. Одна отрада для ребят — море.
Утром Оксана, глядя, как я бреюсь, неожиданно попросила:
— Пап, оставь усы. Интересно, какие они у тебя.
К концу отпуска над губой выросла хохлацкая, загибающаяся книзу, полоска.
Дочь в восторге:
— И ходи в них!
— Последнее слово за мамой.
Вечера я просиживал в холле, уткнувшись в телевизионные новости. Утром — по дороге на пляж — покупал органы печати.
Ни экран, ни газетные полосы сведений о временно покинутой стране пребывания не сообщали.