Новый Мир ( № 12 2005)
Шрифт:
Каждый считал по-своему.
В Варшаве оглушающая жара — за тридцать.
Как такую массу людей напоить, накормить? А, прошу прощения, с туалетами как?
В пресс-центре — ажиотаж. Десант коллег — из Ватикана. Жалко смотреть на операторов в черных сутанах…
На пресс-конференции переводчик никак не может попасть в темп выступающего.
Слушаю начальника ватиканского
Несколько монтажников, как божьи коровки, ползают по золоченому кресту...
Утром в пресс-центр иду пешком.
К площади устремился поток — с хоругвями, знаменами. Похоже на наши демонстрации, только пива не продают и оркестры не шумят басами.
В Саксонском саду, среди скульптур и фонтанов, — полевые кухни, киоски, передвижные туалеты…
Потолкавшись в пресс-центре, попив бесплатной коки, уклончиво ответив на каверзный вопрос Бернара, большой ли отчет ждут от меня в газете, я шагнул в пекло площади.
Раскаленное ожидание. Ждут не первый час.
Большинство стоит не шелохнувшись.
Дети есть дети: бегают, едят мороженое.
Некоторые уже не могут стоять. Сидят, лежат — на газонах, тротуарах, ступеньках.
Молодая женщина с уснувшим карапузом на груди шепчет: “Иезус-Мария!”
Потерявшую сознание старуху относят к “скорой помощи”.
Вдруг:
— Пан из Советского Союза?
Щуплый мужичок, давно за шестьдесят, в очках, берете, на лацкане — значок с изображением Богоматери, на лице — усталость со смиреньем пополам.
— Из Советского Союза.
— Журналист?
— Вы хорошо читаете. — На груди у меня болтается карточка с физиономией и подноготной.
— И что пан тут делает? — Стекла очков блеснули, то ли солнце в них, с внешней стороны, отразилось, то ли глаза заблестели — с внутренней.
— Работаю.
— Ну и как?
— Вы о чем?
— Как это пану нравится?
— Интересно.
Щуплый замолкает, решая, стоит ли продолжать.
— Согласитесь, — ему тоже интересно, — один такой день будет стоить коммунистам годы неустанной работы. И бесполезной.
— В каком смысле?
— Сколько ни уговаривают поляков верить в социализм — не
Уходить не хочется. Пробую контратаковать:
— Вы знаете, кто я. А вы кто, извините?
— По профессии?
— Допустим.
— Учитель.
Меня охватывает азарт.
— Хотите, угадаю предмет?
— Попробуйте.
— История.
— А как вы…
Но меня уже не остановить.
Остапа понесло.
— Вы же историк, — стараюсь говорить тихо, но не получается, — и прекрасно знаете, сколько лет коммунисты у власти — здесь, в Польше. Ну, сколько?
Толпа сдавливает, подступает ближе.
— Сорок лет, согласны?
— И что из этого?
Что на меня нашло-наехало…
Развожу руки и запрокидываю голову:
— А Его когда распяли?
— Вы с ума сошли!
— Скоро две тысячи лет будет. Две тысячи, да?! Не убий… не укради… Что там еще? И что? Убивают, крадут — не так ли?
— Боже святый! — Дама в шляпке закатывает глаза.
Двое хватают меня за руки.
— Оставьте его! — Голос учителя дрожит. — Представляю, что вы напишете.
Площадь приходит в движение: приехал Он.
Обо мне тут же забывают.
Все опускаются на колени.
Я продолжаю стоять.
На меня смотрят — снизу, с колен — как на прокаженного.
Никогда прежде я не испытывал такого одиночества.
Слава богу, вспомнил, что на груди болтается фотокамера, и защелкал, изображая репортера.
Учитель ошибся: о визите Папы я ничего не написал.
Не требовалось...
Короткие заметки о приезде Святейшего передавал в Москву — для всех газет сразу — тассовец Федор Калюжный, долговязый, рыжий, обманчиво простоватый парень.
Он же — единственный из нас — сопровождал понтифика в поездке по стране.
Вертелся волчком, принюхивался, лез в души, добывая информацию “для служебного пользования”.