Новоорлеанский блюз
Шрифт:
В дальнем углу комнаты в кресле-качалке сидел старик восьмидесяти, а может быть, девяноста, а то и ста лет. Глаза его были закрыты, а голова откинута назад. Его лицо выглядело скорее бесцветным, чем бледным, особенно в сочетании со смоляно-черными волосами. Струйка липкой слюны, вытекая из угла его рта, тянулась по подбородку. На нем были потертая джинсовая куртка, шерстяной пуловер, старомодные разбитые башмаки, носки — брюк на нем не было. Растянутые кальсоны висели у лодыжек; на свернутой в пригоршню ладони покоилась мошонка, а вялый член лежал поперек ляжки.
— Ну и ну, — вырвалось у Сильвии.
Джим
— Как, черт возьми, можно так вот сидеть? — свистящим шепотом спросил он.
— Дело практики, — также шепотом ответила Сильвия. — А что с ним?
— Думаю, он так яростно дрочил, что умер.
— В то время, когда мы поднимались по лестнице?
— Возможно.
— Вы уверены, что он мертв?
— Да нет… — с сомнением произнес Джим, — не знаю. А как проверить?
— Толкните его.
— Нет уж, самитолкайте его.
— Если он умер, так почему мы говорим шепотом?
— Из уважения к усопшему, — громко произнес Джим и рассмеялся.
Его голос гулко прозвучал в почти пустой комнате. Сильвия тоже улыбнулась и принялась шарить глазами по стенкам в поисках выключателя, оказавшегося рядом с дверью.
Сильвия повернула выключатель, зажегся свет, и в ту же секунду раздался возглас Джима: «Господи!» Сильвия повернулась и увидела старика, прямо сидящим в своем кресле. Глаза его были широко раскрыты; он тер рукой угол рта, стирая вытекшую во время сна слюну.
— Кто вы, черт возьми? — спросил он голосом, похожим на завывание ветра в дымоходе.
— Сильвия, — растерянно произнесла Сильвия.
— А кто он?
— Джим, — ответил Джим.
— Ну и фиг ли ты пялишься? — спросил старик, в упор глядя на Сильвию (она смотрела на него, широко раскрыв не только глаза, но и рот). — Ты ведь проститутка, а чего пялишься, никогда до этого не видела мужского члена?
Сильвия не знала, что сказать. Смутившись, она смотрела то на старика, то на Джима, однако в глазах Джима был тот же самый вопрос.
— Где Розетта? — спросил старик. — Она заболела или что-нибудь случилось? Господи! И они прислали мне какую-то затраханную негритянку. Ничего не скажешь! Как будто, если мне потребуется негритянка, я сам не скажу об этом. И сколько же тебе лет, моя красавица? — Он, сощурившись, посмотрел на Сильвию, буквально оканемевшую от его слов. — Черт возьми! Да ты почти такая же старуха, как я. Вот проклятие! Да такую старуху, как ты, мне могли бы прислать даром из общины. А кто этот придурковатый парень? Возможно, я старею, но я не дошел еще до такого маразма, чтобы играть в двух командах, вы слышите?
Сильвия судорожно проглотила подступивший к горлу ком. Наконец-то она поняла, в чем дело, потому что в прежние времена ей случалось несколько раз бывать в подобных ситуациях.
— Скажите, вы мистер Берлоне? — спросила она. — Вы мистер Фабрицио Берлоне?
— Да, я мистер Берлоне. А кто же я, блин, по-вашему? Папа Римский? А что у вас за дурацкий акцент? Вы англичане? Так ты не просто негритянка, а английская негритянка? Ну
— Мистер Берлоне, — стараясь говорить спокойно, произнесла Сильвия, — я не проститутка, я ваша племянница… вернее… двоюродная племянница. Меня зовут Сильвия. Сильвия Ди Наполи.
Несколько секунд Берлоне молча смотрел на нее — то, что он услышал, его просто ошеломило. Он открыл рот, но прошло еще несколько секунд, прежде чем он заговорил.
— А это кто? — спросил он, показывая костлявым пальцем на Джима. — Твой бойфренд?
Джим и Сильвия переглянулись.
— Нет, я просто знакомый, — ответил Джим.
Берлоне кивнул и снова погрузился в молчание, переваривая только что полученную информацию. После паузы его рот растянулся в едва заметную улыбку, словно он опасался того, что более широкая улыбка может разорвать его лицо на части.
— Ну и ну, — произнес Берлоне, — затруднительное положеньице!
Он рассмеялся, и его скабрезный неприятный смех прозвучал, казалось, откуда-то из глубины грудной клетки.
— Похоже, я сижу перед вами без штанов, — сказал он и расхохотался так громко, что закашлялся, отчего на его глазах показались слезы. Сильвия вопросительно посмотрела на Джима. Он тоже смеялся. Прежнее спокойствие Сильвии улетучилось, и теперь она была слишком встревожена, чтобы присоединиться к смеху мужчин.
— Принеси мне брюки, — обратился Берлоне к Джиму. — Они в той комнате. Висят на стуле.
— Я принесу, — сказала Сильвия, прежде чем Джим сдвинулся с места. Ей хотелось поскорей выйти из комнаты.
На мгновение она остановилась в полутемном коридоре и попыталась сделать глубокий вдох, но из-за тошнотворных запахов, пропитавших квартиру, дышать было трудно. Ее голова была переполнена мыслями и в то же время пуста. Нечто подобное она видела и раньше — одинокий, сексуально озабоченный старик, ветеран войны, пришедший в Белсайз-парк, чтобы отметить «День маков» [82] , старый гомик, который в семьдесят пять лет понял, что жил неправильно, и решил наверстать упущенное.
82
В этот день (за неделю до Поминального воскресенья) на улицах собирают пожертвования в пользу инвалидов войны и раздают жертвователям искусственные маки.
Она толкнула дверь, перед которой стояла, и вошла в грязную, смрадную спальню, освещенную слабой лампочкой, горевшей в смежной со спальней ванной комнате. В спальне не было ничего, кроме старого канцелярского стула с прямой спинкой и неубранной кровати. Простыня на ней была сплошь в пятнах разного цвета и формы, при виде которых ее замутило. На потолке темнело большое влажное пятно, из которого звонко капала вода в стоящую на полу до половины наполненную кастрюлю. Единственное окно было занавешено выцветшим одеялом, державшимся на двух вбитых по краям рамы гвоздях. Вдоль стен во множестве валялись пачки — по четыре или по пять в каждой — старых пыльных бухгалтерских книг. Сильвия решила было заглянуть в них, но передумала. Она взяла штаны, висевшие на спинке стула — мешковатые, сшитые по моде сороковых годов брюки, — и поспешно вышла из спальни.