Новоорлеанский блюз
Шрифт:
— Ну и зачем вы это делаете? — спросила она.
Джим подозвал сонную официантку. На лацкане ее форменного пиджачка был приколот значок, на котором после большой буквы «И» были изображены багровое сердце и зеленый трилистник. Он, попросив у официантки еще пива, обратился к Сильвии:
— Делаю что?
— Помогаете мне. Зачем вам это надо?
— Я думаю, вы хотите узнать, кто произвел вас на свет.
Непонятно почему, но такой бесхитростный ответ вызвал у Сильвии раздражение. В нем были честность и доверчивость, которых она всегда старалась избегать.
— Но почему? — не унималась она. — Не понимаю, что вам-то до
Джим, пристально глядя на нее, зажег сигарету. Его размеренные, словно хорошо отрепетированные движения бесили ее.
— Сдается мне, вы спрашиваете: зачем вы самиэто делаете. Вы как будто начали рассказывать смешную историю, а теперь боитесь, что она окажется не смешной. Послушайте, что я скажу: она и вправду окажется не смешной, если вы не расскажете мне главного в своей истории.
— Нет! — резко ответила Сильвия. — Я первая задала вопрос! И я хочу знать почему.
— Просто так.
— Просто так? Никто не делает ничего «просто так».
Джим пожал плечами; в этот момент он выглядел смущенным.
— А я делаю, — ответил он и отвел глаза под пристальным взглядом Сильвии.
Казалось, вот-вот прозвучит тот самый затруднительный вопрос, а потому его лоб горел и ладони стали влажными. Она встала, и Джим испугался, что она может уйти. Но она, нагнувшись над столом, взяла его лицо в ладони и осторожно поцеловала в лоб. Ее губы были холодными и сухими.
— Мой белый рыцарь, — сказала Сильвия, вкладывая в свои слова изрядную порцию иронии и какой-то отчужденности. Однако задуманного эффекта это не произвело; Джим лишь кашлянул в руку.
Снова, уже второй раз за минуту, он подозвал официантку и заказал выпивку: еще пива, бурбон вдогонку и еще один бурбон для моральной поддержки.
— Давайте напьемся, — предложил он. — Организуем пьяный тур по Америке.
— Вы всегда пьете?
Джим на мгновение задумался.
— Не всегда.
Сильвия приложилась к своему стакану с водкой, облизала верхнюю губу, потом закусила ее и после паузы задумчиво сказала:
— У меня был друг. На моих глазах пьянство довело его до гибели.
Джим, встретившись с ней глазами, медленно покачал головой.
— Некоторые вещи каждый должен делать исключительно по своему усмотрению, — сказал он, сделав серьезное лицо.
Беседа потекла более непринужденно по мере того, как они прикладывались к своим стаканам. Сильвия, выпив водки больше, чем обычно, начала рассказывать Джиму о том, как ей работалось в Лондоне. Она рассказала ему о своих самых комичных клиентах — об их париках и корсетах, о ценителях ножек и взрослых младенцах; о викарии, страдавшем от псориаза, и о черном проповеднике, визжавшем, как поросенок: о девственниках, срывавших с себя джинсы и отворачивавшихся от нее, чтобы скрыть слезы. Она рассказала ему о том, как занималась любовью с представителем министра в черном лимузине прямо напротив здания парламента. Она рассказала о том, как Брайан Г. написал для нее песню, которая заняла первое место в хитпараде 1978 года. А Джим смеялся и недоверчиво качал головой.
А потом она рассказала ему о своей первой любви — симпатичном ямайском юноше, — о том, что ей тогда было семнадцать лет, и Джиму вдруг стало не по себе. Когда она говорила, в глазах у нее время от времени темнело, и
Джим не сводил взгляда с ее лица. Он был уже сильно пьян, и черты ее лица казались ему расплывчатыми, словно на несфокусированной фотографии. Он был настолько пьян, что история, которую он слышал, казалась ему самой печальной из всех, которые ему когда-либо рассказывали, и он не видел, что глаза Сильвии полны слез, лишь потому, что сам постоянно вытирал слезы.
— Он был вашей первой любовью?
Сильвия кивнула.
— А я, наверное, никогда никого не любил, — угрюмо произнес Джим. — Даже если я и был влюблен, то, думаю, просто не понял, что со мной происходит.
Он подивился про себя тому, с каким странным звуком произносимые им слова отдаются у него в груди, а у Сильвии возникло такое чувство, будто нечто недосказанное нависло над столом, и она махнула рукой, как будто хотела отогнать это нечто прочь.
— Ну, — вдруг оживилась она, — а что вы скажете о себе?
— А что я могу сказать о себе?
— Ведь после того, как мы встретились… — начала Сильвия и засмеялась. (А давно ли они встретились? Меньше недели прошло с того дня.) — Ведь когда мы встретились, вы обещали мне рассказать о себе. Так давайте же, Джим, любитель выпить. Только, чур, рассказывать все без утайки.
Джим посмотрел на нее серьезными глазами, достал из пачки сигарету и закурил. По ошибке он зажег ее с другого конца, и, когда затянулся, его рот наполнился горьким дымом горящего фильтра. Сморщившись, он с силой ткнул сигарету в пепельницу.
— Это длинная история, — промямлил он после долгого глотка бурбона.
— Ну так рассказывайте, — сказала Сильвия.
Джим похрустел пальцами, словно готовясь тасовать карточную колоду, кашлянул, прочищая горло и начал:
— Ну..
Через пятнадцать минут Сильвия склонилась над столом, опершись на него локтями. Она молчала, лишь изредка смущенно покачивая головой и не отрывая взгляда от Джима, у которого был вид довольного собой человека, получившего наконец возможность излить душу.
— Я не многим рассказывал это, — сказал он.
— Понимаю, — качая головой, отозвалась Сильвия, но ее сарказм не был замечен собеседником, глаза которого застил пьяный туман.
В свое время ей довелось выслушать немало пьяных исповедей, но то, что она услышала сейчас, оставило в ее душе несмываемый осадок. Ей часто приходилось выслушивать ложь, ложь профессионалов — от сутенеров до политиков, и еще многих из тех, кого называют отребьем, — и она знала приемы, которым пользуются подобные типы, сочиняя свои истории. Истории, от которых наворачиваются слезы, пересыхает во рту, жевательная резинка прилипает к зубам. Для таких историй требуется некая правдивая основа, какая-то последовательность и взаимосвязь событий, невероятный сюжетный поворот, может, даже и не один, и — самое главное — на лице постоянно должно быть написано: «Зачем мне врать?» Но Джим? Он излучал все возрастающую энергию и живость, в которых чувствовался дилетантизм новичка, недавно вступившего на разгульную стезю.