Норби
Шрифт:
На кофе настоял сам колобок, причем на этот раз пили мы его не на кухне, по-виллански, а в большой комнате за столом. Профессор ради такого случая надел пиджак вкупе с новой «бабочкой». Он определенно блаженствовал.
– Почему-то я думал, мсье Корд, что вы воспользуетесь отсутствием вашей прекрасной подруги, чтобы истязать меня шпионскими вопросами.
Я только рукой махнул.
– В Штатах! И вопросы вам стану задавать не я, а умники, причем каждый с тремя университетами за плечами.
Колобок гордо надул щеки.
– И
Отставил чашку в сторону, наклонился вперед.
– Почему вы своих пациентов гробили? Вы же врач! У вас на Клеменции что, Гиппократа запретили вместе с картами? Или у вас там нельзя, а у нас можно? Опыты на обезьянах?
Жак Бенар поджал губы.
– Вы сердитесь, мсье Корд, значит, вы не правы. Скажите, в Соединенных Штатах Америки испытывают химическое оружие на людях?
Я открыл рот и глотнул воздуха, постаравшись не подавиться.
– Можете не отвечать, и так знаю. Государственная необходимость! Но газы нужны для убийства миллионов людей, а я ищу способ продлить жизнь человека и сделать его счастливым. Жертв много, но заметьте, все добровольцы. Смертельно больная старуха желает вернуться в молодость пусть и всего на несколько часов. Почему бы и нет?
– Все равно это убийство! – не сдавался я. – Вы, точно дьявол, искушаете слабых и беспомощных.
Профессор поморщился.
– А эвтаназия, разрешенная в некоторых ваших странах, многим гуманнее? Вас не это беспокоит, мсье Корд, но в душу лезть не стану.
Я отвернулся и принялся изучать зеленые кроны за окном. Час сорок пять. Фогель обещала, что ни с кем встречаться не станет, звонить своим людям будет из телефона-автомата, а фотоаппарат купит в каком-нибудь людном магазине. Чем плох квартирный телефон, я спрашивать не стал ввиду полной ясности. На улице к аппарату не прилагаются чьи-то любопытные уши.
«Значит, ты меня уже не считаешь предателем».
Ей я не ответил прямо, но никакой тайны нет. Анна Фогель не предатель, просто работает не на США, а на свою страну. Я – всего лишь ситуационный союзник, и наш медовый месяц кончился.
– Она скоро вернется, – негромко проговорил профессор. – Загоните подальше вашу паранойю. Лучше подумайте, что вы будете делать на объекте. Фотографировать? А вы хоть представляете, что именно?
– Сначала надо убедиться, что ваш объект вообще существует, – отрезал я, думая совсем о другом. – А что именно, вы мне и подскажете. За отдельную плату.
И, уже не скрываясь, поглядел на циферблат своих наручных.
Анна Фогель вернулась через десять минут.
– За руль сяду я, – заявил профессор, когда мы погрузили вещи в багажник. – Не беспокойтесь, к барону Леритье де Шезелю вас не отвезу, в последнюю нашу встречу он обещал лично
Мы с Фогель переглянулись.
– А водить вы умеете? – осторожно поинтересовалась она.
Колобок фыркнул.
– Я, между прочим, космический челнок пилотировал, правда, всего один раз. Командиру стало плохо, я его подменил. Поехали, молодые люди. Время!
Выезжали мы в ранних сумерках. «Чистая» квартира Мухоловки не подвела. Ни возле подъезда, ни на улице ничего опасного я не заметил. Жак Бенар завел мотор, и наш подозрительный «рено», заворчав, тронулся с места.
– Так далеко мы все-таки едем? – поинтересовался я, вовремя вспомнив, что «куда» лучше не произносить вслух.
Колобок загадочно улыбнулся.
– На юг. По Солнечному шоссе.
Перед отъездом, чтобы убить время, я включил радиоприемник и нашел волну «Свободной Германии». За гордым названием прятались англичане, но конспирация была совершенно несерьезной. Наши аналитики как-то сравнили сводки новостей ВВС и «свободных немцев», особой разницы не заметив. Впрочем, англичане народ информированный и вдумчивый, таких и послушать можно.
Итак, Герман Геринг в Данциге. О визите говорили уже давно, и вот – свершилось. Толстяк прилетел на «Кондоре», от аэропорта его несли чуть ли не на руках. Правда, в его речах слово «аннексия» отсутствовало, но все прочее имелось, в том числе «устранение исторической несправедливости» и «Германия – единый немецкий дом».
Пока Геринг разливался сиреной на митинге, кто-то попытался поджечь польскую почту, главный символ присутствия Речи Посполитой в «вольном городе». Но даже не это было самым важным. Поляки смолчали. Министерство иностранных дел сделало вид, что ничего не происходит, газеты отделались короткой информацией. Комментаторы из «Свободной Германии» увидели во всем этом разведку боем перед официальным присоединением Данцига к Рейху. Я же подумал о другом. Если дело в Данциге, значит, германского вторжения в ближайшее время не будет, о границах 1914 года речь уже не идет, Польша без боя уступит «вольный город» и наверняка согласится на строительство немецкой дороги в «коридоре».
Гитлер и Сталин Польшу делить не станут, общей границы – трамплина будущей войны! – не возникнет. Конспект можно смело выбрасывать в урну, а мне – писать заявление об отставке, причем на этот раз Государственный секретарь возражать не будет.
Странное дело, но я совсем не огорчился.
Колобок, еще раз сверившись с картой, дернул носом и уверенно заявил.
– Здесь!
Мы с Фогель переглянулись. «Здесь» не было практически ничего: проселок, на который мы свернули с шоссе, поле, заброшенный дом вдали. А еще ночь, огоньки у горизонта – и полная тишина.