Нежелательные элементы

Барнард Кристиан

— Да. После стольких лет.

Филипп помолчал, а потом сказал:

— Твоя мать, вероятно, тоже обрадовалась бы. Вы ведь не виделись много дет?

Деон почувствовал, что на него из полутьмы автомобиля устремлен испытующий взгляд. Ему стало не по себе. И вместо того, чтобы ответить, спросил:

— Она все еще такая же неугомонная?

Филипп натянуто засмеялся.

— Энергия бьет через край. Я хотел нанять прислугу, чтобы ей кто-нибудь помогал, пока я здесь. Так нет. И слушать не желает. Если ей нельзя вести собственный дом, так и жить-то

зачем?

— Моя мать тоже так же смотрит на это… то есть смотрела. Но после удара… — Деон пожал плечами.

Филипп выпрямился и посмотрел вперед.

— Следующая улица налево, — сказал он. — И в конце еще раз налево.

Он показал, где остановиться. Маленький дом, похожий на все соседние. Уличный фонарь заливал светом ухоженный садик за аккуратной кирпичной оградой.

— Еще раз спасибо, — сказал Филипп. — И за то, что довез меня. Это было любезно с твоей стороны. — Он нажал на ручку, но не открыл дверцу и спросил: — Может быть, заглянешь на минутку? Мама была бы рада.

Деона это застало врасплох.

— Ну, я… ведь уже поздно. И завтра у меня нелегкий день.

Лицо Филиппа не выразило ни сожаления, ни облегчения.

— Да, конечно, — согласился он и открыл дверцу. Улыбнулся Деону. — Надеюсь, завтра все пройдет хорошо.

Он стоял у калитки, пока «ягуар» не отъехал. В зеркале Деон увидел, как Филипп открыл калитку и исчез за кустами.

Деон пожалел, что отказался от приглашения, по-видимому искреннего. Дурак! — выругал он себя. Подумай, что он теперь чувствует. Эдакий ты герой, либерал с широкими взглядами — пригласил цветного поужинать в твоем доме. А когда он в ответ приглашает тебя в свой дом, то пойти ниже твоего достоинства?

Он на такой скорости обогнул угол, что шины взвизгнули.

Но с другой стороны, это минутное малодушие никакого отношения к расовым соображениям не имело. Просто день был долгим и тяжелым — смерть ребенка, мучительное осознание причины этой смерти, долгая операция утром, лекция днем, ужин, потребовавший большого душевного напряжении. Правда, былые причины для этого напряжения частично исчезли. Но надо ли воскрешать их?

И все-таки… все-таки ему не следовало отказываться.

Может быть, он просто испугался встречи с женщиной (пусть старой женщиной, но это ничего не меняет), которая была любовницей его отца и родила ему сына?

Честно говоря, да.

И сразу же, точно все это время картина была скрыта за темным занавесом и нужен был просто сигнал, чтобы занавес поднялся и открыл то, что таилось за ним, — лицо его собственной матери, ее ясный и четкий образ.

Волосы уже не седые, а белые и редкие, как пух. После инсульта правая сторона тела осталась парализованной — рот у нее был перекошен, и она с трудом выговаривала слова. Но глаза следили за каждым твоим движением, словно только они и жили, а тело было всего лишь опорой для этих глаз, которые видели ясно, но не осмеливались судить.

Хотя, подумал он, бог — свидетель, не знаю, какой бы приговор я вынес, если бы еще пришлось судить себя.

Виновен и не заслуживаю снисхождения.

В памяти всплыли стихи. «В холод же мы пошли, в худшее время года». Нет, там что-то про апрель. Апрель — жестокий месяц. Да, что-то в этом роде. И опять неверно, потому что самое жестокое время года — это зима. Солнце не в силах изгнать могильный холод из твоих костей. «Я старею… я старею». Это тоже Т. С. Элиот… «Не уходя покорно в ночь». Дилан Томас. Что-то меня сегодня потянуло на стихи. Виски и стихи. Но и это неверно: когда наступает время, каждый смиренно уходит в ночь.

В конце недели съезжу к ней, пообещал он себе, но, и давая клятву, почувствовал отвращение, которого он не смог подавить.

Как горько ожидать конца жизни, сознавая свою ненужность, подумал он. Займи место в этой длинной очереди, мама.

Займи свое место среди тех, кто никому не нужен.

Перед его глазами стояло спокойное лицо, ничего не требующий взгляд, и он вспомнил, как это произошло год назад, когда ему позвонил его почти забытый дядя.

Сначала он был сбит с толку, когда секретарша сказала, что звонит какой-то мистер Ягер из Лихтенбурга. Только после того, как завершился ритуал приветствий, он узнал этот нерешительный голос.

— Ничего, что я звоню? — спросил дядя.

— Конечно. Очень хорошо, — ответил Деон со всей сердечностью и искренностью, какие сумел придать голосу.

— Я знаю, как ты занят, — продолжал старик. — Я читал в газетах. Все время оперируешь, ездишь повсюду. Я знаю, как ты занят…

Деон попытался мягко остановить этот поток извинений.

— Что-нибудь с мамой, дядя Питер?

— С мамой? Да, я по поводу Маргит, твоей матери. Она в больнице. Мне пришлось отвезти ее в больницу в Лихтенбург.

В больнице! — Деон почувствовал тревогу и стыд. Возможно, за извинениями старика крылся упрек, которого он сначала не заметил. Когда он последний раз видел мать? Не то три, не то четыре года назад — она гостила у родственников в Претории, а ему пришлось поехать туда на медицинский конгресс. А до этого? Они тоже не виделись несколько лет. На крохотной дядюшкиной ферме в Западном Трансваале, где она жила, он побывал всего раз, чтобы пригласить ее, не слишком назойливо, переехать к нему с Элизабет. Когда она отказалась, он выразил надлежащее сожаление. Но возможно, это было и к лучшему, что отказалась. Ей вряд ли удалось бы войти в их жизнь и приспособиться к ней. А потому он дал ей чек на сто рандов, и она осталась у брата.

Правда, она сказала, что хотела бы повидать внучку. Лиза в тот год как раз пошла в школу, и они подождали до рождественских каникул, и тогда Элизабет поехала с девочкой на ферму. Все вышло не слишком удачно. Элизабет скучала, старики баловали девочку, но затем и Лизе надоели ферма и ветхая лавчонка, куда африканцы с соседнего асбестового карьера приезжали покупать одеяла, табак и дешевые сладости. На следующий год они ездили в Америку и больше на ферме не бывали.

— Но что с ней?