Нежелательные элементы
Шрифт:
— Готтентот проклятый.
Филипп резко повернулся, но двери закрылись. Лестница была рядом, и через пять-шесть секунд он будет на пятом этаже. Но что толку? Чего ты добьешься, кидаясь в драку с ними? Даже если возьмешь верх, даже если проломишь им головы и изуродуешь их самодовольные физиономии, ты ничего не изменишь. Так что стисни зубы, проглоти горькую желчь и постарайся убедить себя, что все это не имеет значения.
Он расправил плечи и, держась прямо, как гвардеец, прошел по коридору к двери со скромной
За нею был другой коридор: с одной стороны дверь в главную лабораторию, напротив — двери кабинетов. Он направился в лабораторию. У большого центрального стола трудились две лаборантки. Они оторвались от микроскопов и поздоровались, улыбаясь Филиппу. Девушки держались с ним дружески — для них он стал своим.
Другое дело Уильямс. Он пришел сюда со степенью бакалавра биологии и до появления Филиппа был признанным главой лаборатории. Профессор Глив, занятый клинической работой и совещаниями, руководил лабораторией, скорее, символически. Теперь ее возглавлял Филипп.
Старший лаборант вышел из двери инкубатора, в глубине лаборатории, небрежно закрыл ее за собой и прислонился к стене.
— Ни одна из последних четырех культур не принялась, — равнодушно сообщил он лаборанткам.
Филипп не мог понять, заметил его Уильямс или нет. Он сделал несколько шагов вперед, чтобы привлечь к себе внимание.
— Вы уверены, мистер Уильямс? Никакого роста?
На лице Уильямса застыло выражение вечной обиды. Теперь эта обида стала еще более горькой, и он поглядел на Филиппа из-под полуопущенных век.
— Да, уверен, — протянул он, отойдя от стены и выпрямившись. — Да, уверен, — повторил он и после короткой паузы вызывающе добавил: — Профессор.
Филипп раздраженно отвернулся. Девушки приникли к микроскопам.
— Сколько времени они там? Шесть суток?
Уильямс кивнул.
— Инфицирование культур исключено?
— В своей методике я уверен.
— Хорошо. Тогда возьмем новые пробы. Дайте мне номера картотеки, я хочу посмотреть, о каких пациентах идет речь.
Он прошел через лабораторию, девушки еще ниже склонились над микроскопами. На него они не посмотрели. На чьей они все-таки стороне? Может, втайне сочувствуют Уильямсу? Может быть, белые инстинктивно сплачиваются против всех остальных. Ненавидят ли они его, когда он отдает им распоряжения?
Вздор, твердо сказал он себе. Тебе только не хватает мании преследования. Это ведь уступка, форма капитуляции. И по-своему даже роскошь — бегство в фантазию, в ощущение, что ты изгой, а потому имеешь право быть неудачником. Бросаясь с ними в драку, ты ничего не добьешься, и все-таки драться надо.
Вероятно, девушкам просто неудобно за Уильямса.
Он пошел к себе в кабинет. Глив был предельно любезен — он отдал Филиппу свой кабинет и маленькую лабораторию, которая к нему примыкала.
— Вы будете, конечно, проводить свои эксперименты, — сказал Глив. — Эта лаборатория оборудована не полностью. Бели вам понадобится дополнительное оборудование, попробуем что-нибудь устроить. Я ведь никогда ни кабинетом, ни лабораторией не пользовался. В сущности, я превратился в администратора-хозяйственника, а для подобной работы достаточно любой стенной ниши.
Кабинет был обширен, устлан ковром, а письменный стол — точно такой, какой положен университетским светилам. Собственная же лаборатория — это вообще немыслимая роскошь.
Но теперь вдруг овладевшая им подозрительность натолкнула Филиппа на неприятную догадку: не поместили ли его сюда только для того, чтобы изолировать от белых в главной лаборатории?
Вздор, снова подумал он и попытался заглушить навязчивые мысли.
Он сел за письменный стол и подвинул к себе папку для бумаг с пометкой «входящие».
Досадно, что культуры не растут. К счастью, это пробы крови. Будь это амниотическая жидкость, все было бы куда сложнее. Повторная проба означала бы еще две недели ожидания, пока не будут получены кариотипы, пригодные для исследования. Для экспериментатора, которого интересует только паука, это досадная отсрочка, не более. И целая вечность для женщины, которая каждое утро просыпается со страшной мыслью, что ее неродившееся дитя — урод.
Надо найти способ определения, содержит проба жизнеспособные клетки или нет. Может быть, помечать клетки, прежде чем взять часть их на культуру? Он задумался над этой проблемой, и тут ему на память пришел недавний разговор с Деоном.
Почему он принимает проблему абортов так близко к сердцу? — подумал Филипп. А мне-то казалось, что его ничто не интересует, кроме операций на сердце. Странный человек. Мне никогда не бывает с ним легко. А ведь прежде я этого стеснения не испытывал. Хотя бы по временам. Ведь, по сути, мы с ним на многое смотрим одними глазами. Что только естественно. Он иронически усмехнулся.
Мы унаследовали внешнюю жесткость и резкость от нашего отца. Моего отца. Странно, как трудно даже сейчас называть его отцом, даже про себя. Старый хозяин. Баас Иоган. Это как-то привычней, хотя ты ненавидишь себя за это.
Что заставило его предпочесть цветную женщину; кухарку, своей жене, которой он клялся перед алтарем самыми святыми клятвами своей суровой и нетерпимой религии любить, лелеять и почитать? Какой мрак крылся в дальнем уголке его сознания, куда не проникал ни единый луч света? Этого мне никогда уже не узнать. А хотел бы я разгадать эту тайну? Пожалуй, нет. И все же…
Всего лишь похоть? Он был крепким мужчиной, даже в старости, а моя мать была тогда молодой — лет восемнадцати, девятнадцати.