Нежелательные элементы
Шрифт:
Едва они сели завтракать, как позвонил Питер Мурхед. Когда Деон положил трубку, Элизабет театрально вздохнула.
— Боже мой, неужели они не могут хоть на минуту оставить тебя в покое?
— У Питера возникли кое-какие трудности в главном корпусе, — терпеливо объяснил он. — А на его суждения я сейчас не очень полагаюсь.
Она понимающе посмотрела на него.
— Опять неприятности с женой?
— По-видимому.
На этот раз в ее вздохе было меньше театральности и больше сочувствия.
— Бедняга! Она же
Он заставил себя терпеливо выслушать до конца всю историю, включавшую весьма пренебрежительное описание мужских качеств Питера. Он невольно рассмеялся. Бедный Питер. Каково это — быть связанным с женщиной, которая способна говорить о тебе такое?
— Я бы не стал пересказывать этого, — заметил он. — Молли слишком много болтает. — Он посмотрел на часы. — Пожалуй, я не буду завтракать. Мне надо взглянуть на больного, о котором сообщил Питер, а в детскую клинику я опаздывать не могу — у меня с утра операция.
Она вздохнула с прежней театральностью, разыгрывая роль страдалицы (и как подозревал Деон, получая от этого немалое удовольствие), безвинной мученицы, принесенной в жертву черному делу.
— Чтоб эта проклятая больница сгорела дотла!
В ее голосе он уловил легкий оттенок грусти. Возможно, Элизабет играла только отчасти.
— Ничего, дорогая, — сказал он. — Через месяц мы поедем в Австралию. И в конце поездки ты рада будешь видеть меня как можно реже.
Она фыркнула.
— Прекрасная перспектива. Ты с утра до ночи будешь пропадать на конгрессе. А Сидней не относится к числу моих любимых городов.
— Может быть, удастся выкроить еще недельку, — сказал он. — И мы съездим на север, посмотрим Большой Барьерный риф.
Она сразу загорелась.
— Вот было бы чудесно! Мы ведь там ни разу не были.
— Да, правда. — Теперь он был связан обещанием. Свободного времени у него не было, но, с другой стороны, Элизабет нуждалась в перемене обстановки. Ему придется найти время и на это. — Ну, так договорились. Я это устрою.
Они дружески попрощались. Пока он осторожно вел машину по крутым поворотам шоссе, его мысли были заняты женой и их браком. Все обернулось не так, как должно бы. Почему? Конечно, не по вине ее родных, с которыми они почти не виделись. Старый Меткаф опять уехал за океан, о чем Элизабет узнала случайно из газет. Семья собиралась раз в году для традиционной встречи рождества, и этим все исчерпывалось. Так в чем же причина? Что именно не так и когда это началось? Если вообще что-то не так.
Он тряхнул головой, пытаясь сосредоточиться.
Директор детской клиники был в послеоперационной палате — он вместе с супружеской четой, мужчиной и женщиной средних лет, стоял возле кровати Мариетт, и все трое явно чувствовали себя неловко. Деон кивнул им. Конечно, родители. А странно, что родители, как правило, не хотят встречаться с тем, кто будет оперировать их ребенка. Открыто проявлять свои чувства не в характере африканеров. Ему часто казалось, что они не испытывают к нему никакой
Свои рыжие волосы и веснушки дочь унаследовала от отца. Пит Джуберт — ярый расист, «наш Лев», как опрометчиво выразился председатель одного политического митинга. И оппозиционная пресса со злорадным восторгом поспешила указать, что «наши» львы вымерли сотни лет назад. Худое властное лицо на тощей шее. От него можно ждать любых неприятностей, решил Деон. Мать выглядела более привлекательно — полноватая женщина с добродушной, хотя и робкой, улыбкой. Муж и жена не спускали глаз с Деона. Но ван Рин даже не посмотрел в его сторону.
— Вы не могли бы несколько минут подождать в коридоре? Я осмотрю больных, и вы опять вернетесь. — Он сам удивился собственному вежливому тону, хотя слово «больных» прозвучало многозначительно. — Это займет одну-две минуты.
Они повернулись к двери. Но Мариетт вцепилась в руку матери. Деон, улыбаясь, подошел к ней. Девочка поглядела на него, и пальцы ее разжались. Он и девочка — союзники. Они сражались бок о бок и победили.
— Доктор Мурхед уже смотрел их, профессор, — сказал Мулмен. — А потом отправился в главный корпус.
— Да, я знаю, — сказал Деон. — Я только что оттуда.
Мулмен выглядел совершенно взмученным, лицо небритое. В таких случаях Деон бывал очень строг. Но Мулмену пришлось отдежурить две смены, и ночь у него выдалась тяжелейшая. Деон решил сделать для него исключение.
Он осмотрел девочку и пробежал глазами карточку на спинке кровати. Все было в порядке, если учесть, что после операции не прошло и суток. Всю ночь сердечный ритм оставался нормальным.
— Ну что ж, превосходно. Как венозное давление? Двенадцать? Введите пять миллиграммов лазикса внутримышечно и проверяйте мочу на калий. Подержите на водителе ритма день-два.
Он направился к другой кровати. Малыш Маньяни крепко спал. За ночь число дыханий стабилизировалось по мере того, как легкое очищалось, расширялось я стало нормально функционировать. Кризис миновал.
Узнаешь ты когда-нибудь, что мы для тебя сделали? — подумал Деон. Поймешь когда-нибудь, с какой решимостью мы боролись за то, чтобы ты жил? Наверное, нет. А если и да, может, еще и проклянешь нас за то, что сумели оставить тебя в живых: черного ребенка в стране белых…
— А сколько кислорода вы ему даете? Пятьдесят процентов?
— Да, профессор.
— Можете постепенно снижать давление. К вечеру попросите Тома удалить трубку из гортани. До завтрашнего утра, думаю, мы оставим его здесь.
— Хорошо, профессор.
— А пациентка Робби? Как она?
— Перевели в общую палату.
— Прекрасно. Я поговорю с родителями Мариетт, потом заглянем в палаты.
Ван Рина не было, а родители девочки стояли рядом у окна. Едва Деон вышел, Джуберт повернулся к нему. Вот оно! — подумал Деон. Накануне вечером он только обрадовался бы и ринулся бы в драку с яростным наслаждением, но теперь ситуация изменилась: малыш Маньяни был вне опасности, и у Мариетт все шло хорошо. В нем не осталось ни гнева, ни ожесточения.