Невеста Перуна
Шрифт:
6. Брат и жених
Два корабля весело бежали по волнам. Время зимних ненастий неумолимо приближалось, но пока боги миловали. Стоя на носу головного корабля, Олег с наслаждением вдыхал терпкий солёный воздух. По его собственному мнению, всё прошло как нельзя лучше, посольство увенчалось полным успехом. Русы приняли их весьма благосклонно, хотя и выслушали с большой осторожностью. Правду сказать, какой же князь, не раздумывая, отправит часть своей дружины на помощь княжеству, с которым даже нет договора о мире. Временами воевода просто-напросто терял терпение. Хвала богам, что рядом с ним была разумная, невозмутимая Доброгнева. Эта девушка довольно быстро завоевала уважение русинов своей сдержанностью и не по годам мудрыми рассуждениями.
К слову сказать, хорошее настроение урманину подарила не только хорошо выполненный наказ его князя, но и кое-что другое. Молодой воевода был безмерно счастлив оттого, что с ним на корабле находится самая лучшая девушка из всех, кого он когда-либо знал. За время поездки урманин сумел по достоинству оценить ту, что всё это время была рядом с ним - боярышню Доброгневу. Как часто Олег исподволь наблюдал за ней, восхищаясь её умом, выдержкой и красотой. И в какое бешенство он пришёл, когда старый князь, вслух восхищаясь девушкой, то ли в шутку, то ли всерьёз предложил ей стать женой одного из его сыновей, а Доброгнева, проказливо улыбаясь, обещала подумать над столь лестным предложением. Конечно, никто из окружающих так и не увидел, какие страсти бушевали в тот миг в душе воеводы - а как же иначе?
– но ему самому они о многом сказали. Да, незаметно для самого себя Олег не просто возжелал, а полюбил юную воительницу, но не как толкового советника или верного друга, а как мужчина может полюбить женщину. Но вот незадача - вместе с любовью пришла незнаемая раньше робость. Воевода просто не мог сказать ей о своей любви.
– О чём задумался, воевода?
– раздался позади нежный девичий голос.
Олег невольно улыбнулся, прекрасно зная, кто стоит за его спиной. Обернулся. Доброгнева зябко куталась в тёплый, подбитый мехом плащ и с тоской смотрела на серое, взволнованное море. В который раз урманин почувствовал, как у него при виде девушки сладко заныло сердце, но при этом противно задрожали колени. Снова и снова по уши влюблённый воевода собирался задать мучавший его вопрос, но каждый раз позорно трусил, страшась услышать ответ. Однако нынче Олег, набравшись мужества, решился, наконец, на разговор.
– Вот, боярышня, решил я жениться, наконец, - развернувшись к Доброгневе всем телом, с дерзким отчаянием в голосе проговорил урманин.
– Как мыслишь?
Девушка пристально взглянула на собеседника. В её глазах Олег без особого труда прочёл интерес, пытливость и... что-то ещё. Неужели страх? Или, напротив, затаённую надежду?
– И на примете уже кто-нибудь есть?
– спросила она.
– А то как же!
– Ты... любишь её?
– Если бы не любил, так и о женитьбе бы не думал.
– Ну, так же чем же дело стало?
– тихо, печально проговорила Доброгнева.
– Поговори с девицей, быть может, она и ответит на твои чувства.
– Вот я и хочу спросить тебя, Доброгнева, люб ли я тебе?
Боярышня тяжело вздохнула и вновь перевела взгляд на море.
– А то ты сам, воевода, ответ мой не знаешь...
– Откуда?
– тихо спросил мужчина.
– Неужели сердце не подсказывает?
– Быть может, я боюсь принять желаемое за действительное?
– Люб ты мне, воевода, и давно уж люб...
Олег стоял, словно громом поражённый, потом весело расхохотался, подхватил прелестницу на руки и закружился с ней по палубе. Захваченный невыносимым в своей полноте счастьем, урманин и не заметил, как на ресницах боярышни задрожали непрошеные слезинки. Наконец, немного успокоившись, он спросил:
– Так я могу сватов к тебе заслать?
– Куда?
– еле сдерживая рыдания спросила Доброгнева.
– Как куда?
– Олег с неподдельным удивлением посмотрел на свою предполагаемую невесту.
– На княжий двор, конечно.
– На княжий двор, говоришь?
– девушка шевельнулась, желая выбраться из объятий любимого,
– Быть может, ты позабыл, воевода, но у меня ведь брат родной есть. Что ж ты меня, будто сироту какую, у князя просить собираешься?
Гнев мигом полыхнул в сердце урманина. Какой такой брат? Предатель, клятвопреступник, пособник богини смерти? Однако Доброгнева тихим голосом продолжала:
– Ты, возможно, не поймёшь и осудишь меня, Олег, но мы с Вадимом всегда были очень близки. Я родилась ведь в самый праздник Корочун[1], в ночь. Старики говорят - не чистое это время, и при таких родах выживает лишь один: либо мать, либо дитя. Моя мама жизнью заплатила за то, чтобы жила я. Отец же долгое время даже видеть меня не хотел, виня в смерти любимой жены. Вот и пришлось Вадиму, как старшему после отца, взять на себя все заботы обо вне. Это он нашёл мне кормилицу, которая временно взяла меня в свою семью. Спустя два года он, рискуя навлечь гнев родителя на свою голову, вернул в отчий дом. Это Вадим сумел убедить упрямого, сражённого горем отца, что я не виновата в смерти матери. Он же, не имея представления о том, как должно воспитывать девочку, учил меня сражаться на мечах и вообще преподавал ратную науку. Теперь из всей нашей семьи никого не осталось, кроме нас двоих. Отца задрал в лесу медведь-шатун, остальные кто в битве пал, кто на охоте, кого болезнь унесла - будто рок навис над нашим родом. Так и вышло, что из семерых братьев у меня остался лишь один. Я ведь, когда за княгиней пошла, мыслила, глупая, что брат, увидев мою преданность Белым Соколам, одумается, о чести воинской вспомнит. Но не вышло... Ответь мне теперь, воевода, как жить, чтобы и по совести, и в согласии с собой?
Слушая тихий голос любимой, Олег постепенно остывал. В самом деле, как? Хвала богам, его самого боги не поставили перед выбором, что милее - сестра или честь. Но ведь это не значит, что теперь нельзя жить, любить, выходить замуж, рожать детей...
– Да, я понимаю тебя, Доброгнева. Однако ты сама сказала, что по доброй воле оставила брата, так зачем теперь всех винить? Ты говоришь, что сватов нужно засылать в родное гнездо, но как ты это мыслишь? Не забывай, что Новгородом по-прежнему правит Морена, а Вадим во всём ей покорен. Или ты просто хочешь отказать мне? Так скажи об этом прямо.
– Нет, нет!
– боярышня испуганно вскинула глаза на молодого воина.
– Я не отказываю тебе, я лишь прошу, чтобы ты... немного подождал. Вдруг Вадим и Рюрик замирятся, и тогда мы всё сделаем честь по чести. В этом случае брат не откажет сватам, посланным тобой, ведь он в самом деле весьма уважает тебя. Я прошу всего лишь об отсрочке.
– Но сколько мне придётся ждать?
– настойчиво спросил Олег.
– Вдруг они и вовсе не замирятся, что тогда?
– Подожди до весны, - решительно проговорила девушка.
– Весной Морена ослабеет, может, тогда что и решиться.
Воевода задумался. Нет, он ни на миг не поверил в возможность примирения между Рюриком и Вадимом, но не говорить же, в самом деле, об этом Доброгневе. К тому же, ежели по совести, то Олег вполне способен был подождать. Ведь она не отказывала ему. Что такое несколько месяцев по сравнению с целой жизнью? Урманин ласково улыбнулся:
– Конечно, любовь моя, я буду ждать столько, сколько потребуется. Только бы знать, что ты не откажешь мне в день сватовства.
– Не откажу...
Завидев удобную бухту, корабль пристал к берегу. Близился вечер. Ватага быстро разбила стан, радуясь, что завтра уже все будут греться у родных очагов в Ладоге. Пока же воевода Олег велел запалить костёр, дабы сварить всем горячего, и устраиваться на ночлег. Счастливый данным Доброгневой обещанием, воевода достал небольшой бочонок зелёного византийского вина, сберегаемого им неизвестно для какого случая, и предложил отметить счастливое возвращение домой. Никто, понятно, не разгадал истинных причин щедрости своего вождя, однако все радостно приветствовали эту мысль. Хотя гуляние, понятно, надолго не затянулось - назавтра предстояло держать ответ перед князем за свершённые дела, да и до самой Ладоги ещё нужно было доплыть. Поэтому, выставив караулы, все начали укладываться спать. Русы, бывалые мореходы, отклонили предложение сойти на ночь на берег, и после пирушки вновь поднялись на борт своего корабля. Словене же, более привязанные к земле-матушке, разбили лагерь на суше. Совсем скоро над стоянкой разлилась блаженная, сонная тишина.