Несносная Херктерент
Шрифт:
Марина задумалась, обхватив подбородок. "Жаль, живописца нет, да хоть сестрицы её, незаурядной. Такой образ для художника пропадает, хоть и говорим мы о патронах и политике. Такое лицо… Столетия спустя зрители бы думали, что её мысли о чём-то добром и вечном. А на деле вот так…"
— Придумала! Сам бы мог догадаться, когда я сказала, что вряд ли против него применят ПП из этого чемоданчик. Это, — она чуть понижает голос, — император Тим V главный у всех этих мальчиков в дорогих костюмах. Я угадала?
— Да. Только не у всех, а очень у многих. И они не грабят банки на улицах…
— Знаю, знаю,
— Вам её уже преподают?
— Нет, но я записалась вместе со старшими классами!
— Не сомневаюсь! И кто ведёт… Хотя дай-ка я теперь в угадайку поиграю?
Марина милостиво кивает.
— Нилнел — Яовълу. Старый такой, чуть картавый лысоватый ученый.
— Да. Он ведёт только у лучших классов. Прочитал мой реферат, и взял в свой класс.
— Да уж, моя сестра будет учиться у человека, собиравшегося свергать нашего отца, и имевшего, пожалуй, больше всех шансов.
Рот Марины удивленно открывается.
— Но в учебниках, даже для университетов, ничего подобного нет, хотя кое-какие намеки в учебнике для пятого курса истфака…
— Как ты заметила, учебники пишут для детей. Но ты во многом почти взрослая… Не как твоя сестра… По-своему. Ты понимаешь многое из творящегося в мире…
Из молодых парламентариев он был пожалуй самым… Не побоюсь этого слова, опасным. Хорошо, он тогда ещё верил в парламентские методы борьбы… Отец сумел переманить его в школу из парламента невиданной зарплатой и императорским указом о невмешательстве в процесс преподавания. Обе стороны держат слово. Уйди он тогда в непарламентские методы… Навряд ли я тогда бы с тобой разговаривал…
— Настолько все тогда было серьёзно? — шепотом спросила девочка. Где-то вдали встал призрак чего-то громадного. Страшного. И неизбежного. Сордар говорил глухо:
— Я не знаю, смог бы приказать команде стрелять в митингующих. А сейчас… Все может повториться. С новыми людьми. Он тогда предупредил: "Дети, внуки — предел. Они увидят — когда рванет. Куда сильнее, чем я могу предвидеть в самых сильных кошмарах. Может, даже ваши дети увидят это, ибо взрыв НЕИЗБЕЖЕН, мы, сейчас я говорю именно так — "мы" — можем только отсрочить, но не предотвратить.
Я знаю — запомни, с этого момента наш отец говорил — я родился там, где не предотвратили. Я помню едва одетых женщин на льду. Их бьют. Я не понимаю, за что. Среди этих женщин — моя мать. Это мое первое детское воспоминание. Есть вещи, какие мы в силах отсрочить. Но не в силах предотвратить".
Марине стало страшно, как нигде и никогда не было. О слишком страшных вещах говорит Сордар. Таких страшных, каких ещё Марине видеть не приходилось.
Снова Сордар:
— Мне приходилось стоять и думать о трёх одинаково страшных вещах: стоять и думать хватит ли мне духа, чтобы выстрелить в себя, ибо две другие вещи пострашнее: отдать приказ стрелять в толпу — и попасть на штыки своих матросов, или не отдавать такого приказа — и быть разорванным толпой. Произошло четвертое — вышли указы, которые ты, наверное, уже проходила, но вот как они вышли… Газетчик спас меня, и ещё не знаю сколько офицеров в других местах. На точке невозврата вышел указ. На самой-самой. А сейчас мы стремительно катимся к новой. Не пришлось бы теперь уже тебе, Марина, вот так же стоять, и знать —
— Не придётся, — твёрдо сказала девочка, они уже давным — давно уже сидят рядом, Марина прижимается к брату, — я очень смелая!
— Может, и так, но со зверем под названием "толпа" тебе не совладать. Её можно усмирить штыками и пулемётами верных частей, загнав в кварталы рабочих окраин или обратно на поля. Но они рано или поздно вновь вырвутся оттуда. Их нужно и можно понять. Мы хорошо живём за их счёт. Тех, кто построил этот состав. Даже за счёт тех, кто строил "Владыку".
— Всегда думала, что это были инженеры.
— Про рабочих забыла? Над созданием "Владыки" так или иначе работали многие тысячи человек, и далеко не все из них живут так хорошо, как командир корабля. Или главный конструктор. А у клепальщиков… Не знаю, известно ли тебе, но они все практически глухие, а на создание "Владыки" пошло, не помню, сколько уже, миллионов заклепок. Не помню, какова дневная выработка одного рабочего…
— Зачем мне это зна-а-ать? — капризно протянула Марина с интонацией явно у сестренки заимствованной.
— Затем, — отрубил адмирал, — если ты реально в будущем хочешь править нашей страной, а не как Софи — быть главным украшением — то ты не должна, а обязана знать, сколько клепальщик зарабатывает в месяц, за сколько в месяц он снимает квартиру, сколько надо на еду и ещё сотни и тысячи других вещей.
— Сам-то помнишь, сколько этот клепальщик в месяц зарабатывает.
— Не помню, — ответил адмирал, и увидел до ушей ухмыляющуюся Марину.
Адмирал стушевался. Многие бы дорого дали, чтобы увидеть человека, способного медведя заломать, в таком состоянии. Но Сордар не зря самым грозным кораблём в мире командует. И в Оборонный совет вхож. Там-то хитрецы куда ловчее, и что главное, в сотни раз подлее безусловно талантливой, но в чем-то вполне обычной девочки.
— Не помню — не значит "не знаю". Когда корабль достраивали, я это и ещё многое другое, знал четко, да и сейчас, через пару минут вспомнил бы, а сиди тут вместо тебя этот самый клепальщик, я бы через пару минут назвал бы тебе название его любимой пивной.
— Ты это тоже помнишь?
— Нет, я это вычисляю. Клепальщики — специфический контингент населения. Живут всего в четырех городах, все заводы я знаю. А дальше уж дело техники. Вычислю даже и в какой пивной он солидную часть заработка оставляет. И в какую школу его дети ходят.
Марина усмехнулась.
— А если серьёзно, то у меня с рейда — в голове одно — поправки на главный дальномер, на башенные, да на зенитные. Да всё ошибки выдаю. А в нас — бомбу за бомбой, торпеду за торпедой… Это во сне… Хорошо, что сейчас вот так с тобой сидим. А то мне стали говорить — кричать ночью стал.
— Интересно, кто, — но Сордар её подколки не заметил.
— Особенно после того, как с истребителями дрались. Крупнокалиберная пуля человека рвёт в клочья. А большая часть зениток — открытые. Только легкий щиток. Человек — в клочья. Или наоборот — осколками — почти целые, но все мертвы. Осколок часто маленький такой. Даже куда попадёт — не всегда видно. А человека нет уже…
У нас в кормовой кран истребитель врезался. Цирк — не цирк — топливо смыли — и через два часа самолёта там не было.