Нерозначники

Завьялов Александр Николаевич

– - Вечно ты, дедушка, сочиняешь, -- будто обиделась Таля.

– - Да что б мне провалиться!
– - истово выпалил Елим.
– - Всё так и было! Сдаётся мне, Талюшка, что свадебка не за горами...

Таля встала и, пряча смеющееся лицо от Елима, толкнула легонько Сердыша.

– - Иди, Сердышка, не мешай. Вода закипела.

Тот заскулил, неистово подметая пол хвостом, и Елим вовсе его за двери погнал.

– - Посидел, и будя. Нече тут метлой махать. Подметено уже.

Стал Сердыш вокруг дома кружить. Так и думает, как бы ухо в избу запустить. Оляпка ещё пристала и выспрашивает:

мол, что там из съестного готовится и скоро ли к столу позовут? Так и подумала, что прохвост что-то разведал. Куда там, он, когда в доме был, на съестное вовсе внимания не обращал... На пустяки не отвлекался. А Оляпка -- вот вишь, неугомонная -- прилипла: скажи да скажи.

Сердыш, известно, пёс рамистый. Если передние лапы на подоконник поставит, мордаха запросто в окно упирается. И сразу ему видать, что в избушке делается. Прильнёт эдак к стеклу и выглядывает, что там вкусное на столе лежит и стоит ли казанок с варевом на печке.

И в этот раз он к оконцу притиснулся. И будто всамделе в нём настоящий Сердыш победил. Глядит натужно, высматривает что-то там, зрение пружит ну и нет-нет да и облизнётся. Известно, интересное углядел. А ушами, как ни крутил, так ничего толком и не услышал.

– - Ну, что там?
– - Оляпка нетерпеливо возле вьётся. Самой бы посмотреть, да росточком не вышла. А хоть бы и вышла, воспитание всё-таки не то, чтобы в окна заглядывать.

– - Ничего не вижу, -- отмахнулся Сердыш.
– - Не варили ещё.

– - Как же не варится?
– - Оляпка обиженно поджала хвост.
– - Я же чую, с кабанятины...

– - Это у тебя с носом что-то...
– - заважничал Сердыш и спрыгнул на землю. А сам хитрющие глаза прячет, выдать себя боится.
– - Надышишься всякой всячины, вот тебе и кажется. С кабаня-атины... Сама ты кабанятина... Тоже придумала!..

Оляпка растерялась, опять шею вытянула и осторожно повела носом. Голова у неё сразу закружилась, поплыла одурманенная. "Сам не знает, что говорит, -- подумала она обиженно.
– - Да я бы и за версту не ошиблась. Наверно, опять хитрит".

Сердыш самый большой казанок на печи углядел, да вдобавок кости хрящистые из варева выглядывают так-то. У него разом в серёдке стая волков и завыла. Где тут утерпеть! Вновь возле двери толкошится и скулит ещё жалостливее.

– - Опеть дверь ломаешь?
– - Елим выглянул из дома.
– - Вон на Ляпушку глянь, не меньше тебя исть хочет.

Сердыш язык из розовой ребристой пасти уронил, облизывается им непереставаючи и будто ничего не понимает.

Кулеш остыл, и Таля вынесла Сердыша миску, жёлтую с красным цветком, и Оляпки, белую малированную.

– - Вот уже и можно, -- поставила она миски на траву.
– - Кушайте, лапушки мои.

– - Куда?!
– - тут же Елим напустился на Сердыша.
– - Посуду свою не помнишь? Одинаково положили, тебе даже больше. Чего смотришь? Вон с Оляпки пример бери. Кушает и в чужую тарелку не заглядывает.

Оляпка всегда аккуратно ест. Миску между лапок зажмёт и потихонечку без всякого шума хрумкает себе. Ни крошечки не просыплет, ни капельки не прольёт. У Сердыша, конечно, такого воспитания вовсе нет. Смахнул всё начисто и дальше пошёл.

Вот и сейчас быстренько управился

и, как обычно, стал вокруг Оляпки выхаживать. Она ест себе, внимания не обращает, только ещё крепче миску к себе прижала. Привыкшая уже, знает, что смотреть на Сердыша никак нельзя. Уж больно глаза у того жалостливые, голодные, да и скульнёт иной раз -- так и есть перехочешь, всю снедь отдашь. Было уж такое, что и говорить, и не единожды.

Бухнулся Сердыш на зад и уставился на рыженку немигаючи, будто завораживает всё одно. Оляпка хрумкает себе помаленьку, не торопится, глотает не спеша. А Сердыш смотрит и смотрит, и Оляпка забеспокоилась. Сбиваться начала -- и вдруг вовсе поперхнулась, закашлялась. Охрипла до слёз, еле-еле и продышалась. На Сердыша обиженно глянула... и чуть было не подавилась. Вся какая побида была, мигом схлынула. Смотрит во все глаза, а Сердыш-то... и не Сердыш вовсе. Так-то всё евонное, хоть сзади и сбоку, хоть спереди сличай. Хвост там, морда его наглая, лапы загребущие -- Сердыш и есть. А в глаза глянешь -- не он это, и всё тут. Ну, не он! Оляпка так и обмерла. Всякий у неё аппетит пропал. Сникла разом, ужалась, понуро голову опустила и поплелась в сторонку. Не в себе так-то, даже не услышала, как её любимая миска загремела и чавканье по двору разнеслось.

Да и то сказать, Сердыш с размаху в миску мордой врезался -- и она сразу от него побежала. Из стороны в сторону мечется, брякает, всё перевернуться норовит -- уворачивается, наверно. Ну и давай обжора завтрак Оляпки охминачивать. Чавкает, хлюпает, хрустит на всю округу, и всё-то у него валится из пасти, выпадает. Брызги, крошки, ошметья во все стороны разлетелись. Чудно. Сам себя, стало быть, превзошёл...

Села Оляпка возле уголка избушки и на лес смотрит...

Елим из конюшни вышел, глядит, а Сердыш уже донышко у миски Оляпки языком вышаркивает. И крошки не оставил.

– - Рыженку обидел!
– - ахнул старик.
– - Ты что ж, девясил, вытворяешь?! Ах ты прохвост!
– - наклонился, пытаясь ухватить Сердыша за загривок, но тот увернулся, отскочил в сторону и давай топать вокруг хозяина.
– - Ах ты плут! Ишь, вёрткий какой!
– - повернулся к Белянке и Кукуше и говорит: -- Гляньте-ка, какие вензеля выписыват. С таким пронырой глаз да глаз нужен. Вы там у себя тожеть посматривайте, а то вскорости и у вас из яслей сено таскать начнёт.

Белянка фыркнула, на Сердыша глядючи, и, отдув нижнюю губу, к Оляпке подошла. Та вовсе неприкаянная сидит, не шелохнётся, обиженная-разобиженная. Белянка её в бок легонько головой толкнула, а она даже и не повернулась: дескать, не хочу ни с кем разговаривать и не трогайте меня.

Елим улыбнулся, но сразу спопахнулся, спрятал улыбку в бороду и ещё пуще Сердыша корить стал.

– - Эх ты, -- говорит, -- с телёнка вымахал, а под корой древесина гнилая, трухлявая.

А Сердыш ладно бы голову угнул и повинился, как ранешно, а то наглючие глаза пялит и облизывается: дескать, туго что-то с кормёжкой у вас, только на один зубок и положил...

Таля вынесла Оляпке поесть, да ещё больше прежнего.

– - Кушай, Оляпушка, -- приговаривала она.
– - Он же настоящий мужчина, ему слабую девушку обидеть ничего не стоит...