Нелюбимый
Шрифт:
Большая часть моего образования пришлась на шестнадцать лет. Дедушка вернулся из своей ежемесячной поездки на почту Миллинокета с тремя журналами в коричневом бумажном пакете и вручил их мне.
— Я знаю, что ты не собираешься встречаться здесь с девушкой, но думаю, что каждый мужчина должен хотя бы знать, для чего ему член.
Внутри журналов были фотографии обнажённых женщин — некоторые в сексуальных позах с мужчинами и другими женщинами, и много сопутствующих рассказов о том, что происходило между ними. Я впервые мастурбировал, глядя на фотографии в этих журналах, хотя потом чувствовал себя виноватым, неуверенным в
У меня всё ещё неоднозначные отношения с моей собственной половой жизнью. Я знаю, что я гетеросексуал, и есть части меня, которые хотят быть сексуально активными с женщиной, но на данный момент мои личные желания настолько перепутаны с моими страхами о том, что я окажусь таким же, как мой отец, что это отношения «любовь-ненависть».
Хотя прямо в эту секунду, когда холодная вода стекает по моей спине, и моя жёсткая длина напрягается у живота? Это ощущается больше как любовь, чем ненависть. Когда я вспоминаю тело Бринн, в то время как поглаживаю своё, мне кажется, что это собственный вид поклонения, и я допускаю это. Откинув голову назад, я думаю о лёгкой тяжести её тела на моей груди, звуке её смеха, когда я «постучал» по занавеске, и прикосновении её руки к моей, когда она извинилась передо мной сегодня утром…
Я вскрикиваю, закрываю глаза и кончаю горячими струями на стену дома, запыхаясь и тяжело дыша.
Я не хочу открывать глаза.
Я не хочу чувствовать себя плохо из-за того, что ощущается так хорошо.
Я не хочу стыдиться того, что прикасаюсь к себе и получаю удовольствие от своего тела.
Я не хочу чувствовать себя виноватым за то, что думал о Бринн, когда кончил.
Больше всего на свете, я не хочу быть сыном Пола Айзека Портера…
…но это так.
Я открываю глаза, набираю воду в руки и кидаю её в стену дома, чтобы стереть все следы моего оргазма. Затем я выключаю воду, обматываю тело полотенцем и возвращаюсь в дом с тяжёлым, неспокойным сердцем.
***
Нарубив дров, я дою Энни и принимаю душ, затем возвращаюсь на улицу, чтобы собрать яйца у девочек — Мэйси, Кейси, Лейси, Грэйси, Трэйси и Стэйси — избегая клевка в руку от Тирранозавра Рекса, одинокого петуха, который защищает своих кур.
Я беру всего восемь яиц и несу их на кухню. Часы над раковиной показывают десять часов. Прошло четыре часа с того момента, как Бринн приняла половинку перкоцета. Хотя срок годности таблеток рассчитан на три года, я хранил пузырёк в подвале, где холодно и темно, и они, кажется, справляются с её болью, хотя таблетка на данный момент уже должна перестать действовать. Я надеюсь, что когда она проснётся, то будет готова съесть что-нибудь существенное. Она не ела нормально с тех пор, как я нашёл её.
Я разбиваю все восемь яиц в миску и добавляю немного молока Энни. Она коза Ламанча, поэтому, хотя её молоко не сливочное, оно почти как цельное коровье молоко по консистенции и слаще, чем молоко от Саненс или Оберхаслис, которых мы держали в сарае в разное время.
Взбивая яйца, я добавляю немного соли и перца, затем ставлю старую чугунную дедушкину сковородку на одну из конфорок. Двадцатидюймовая плита имеет зажигание от батареи, но готовит на пропане, и если я экономлю, пользуясь ею раз в день, то могу готовить месяцами без необходимости пополнять бак.
Я наливаю
— Что на обед, мама?
— Принеси мне две тарелки, Кэсс. Я делаю жареный сыр.
Я пододвигаю стул к раковине и забираюсь наверх, чтобы добраться до шкафов.
— Мама, когда я вернусь в школу?
Прошёл год после инцидента с Джей-Джеем и Кенни в уборной, и я всё жду, когда она скажет мне, что мы возвращаемся в город.
Я открываю шкаф и вытаскиваю две керамические тарелки, держу их в руках, когда она достаточно резко вдыхает.
— Никогда, — наконец говорит она, сердито намазывая маслом четыре куска хлеба на разделочной доске. Она откашливается, глядя на меня. Взяв тарелки из моих рук, она опускает их по бокам, что делает её руки похожими на большие белые фрисби. — Ты помнишь своего… — Она делает паузу, внимательно глядя на моё лицо. — …папу?
— Не очень хорошо, — говорю я.
У меня есть кое-какие воспоминания о нём, но они весьма немногочисленны, и ни одно из них не приносит мне счастья. Он был просто кем-то, кто появлялся время от времени, а затем снова уходил. Я никогда не знал его. Не по-настоящему.
Она кивает, глядя на пол.
— Спускайся оттуда.
Я спрыгиваю на пол и тащу стул обратно к столу. Когда я поворачиваюсь обратно к стойке, у мамы по лицу текут слёзы. Внезапно она поднимает тарелки над головой и с яростным криком бросает их на пол.
Открыв рот от шока, я смотрю на неё, задаваясь вопросом, что мне делать. Осколки разбитой белой керамики разбросаны по полу, и она тихо всхлипывает, её плечи трясутся, губы дрожат.
— Он умер, Кэсс, — шепчет она, поднимая на меня глаза. — Кто-то… — она тихо всхлипывает. — Теперь его нет.
Я знаю, что мой отец был арестован и признан виновным в нанесении вреда нескольким женщинам, которых мы с мамой никогда не встречали, и я знаю, что он был посажен, чтобы умереть в какой-то момент. Я полагаю, что этот момент теперь наступил и прошёл.
В этом дело? Меня это не очень заботит. Мне всё равно, что он умер. Если уж на то пошло, я рад. Я боялся его сильнее, чем любил, и я больше предпочитаю жить здесь с мамой и дедушкой. Но когда я вижу маму такой расстроенной, у меня внутри всё сжимается.
— Мама?
Она поворачивается ко мне, кладёт руки мне на плечи и пристально смотрит мне в глаза.
— Я самый глупый человек, живущий на божьей земле?