Нелюбимый

Регнери Кэти

— Это ты? — спрашиваю я, снова глядя на фотографию.

— Да.

— Это твоя мама?

Когда он не отвечает, я поворачиваюсь к нему. Он кивает, но не предоставляет никакой дополнительной информации. Его лицо непроницаемо, как будто он закрывается от меня, что странно, потому что портрет не скрыт или что-то подобное. Он прямо на открытом месте, где любой может его увидеть. Это делает его бесплатной темой для разговора, не так ли?

Я поворачиваюсь обратно к фото.

— Это твой па…

— Как насчёт того, чтобы мы вернули тебя

сейчас в постель? — говорит он быстро с резкостью в голосе.

— Я не стремлюсь совать нос в чужие дела…

— Я знаю, — говорит он, протягивая руку, чтобы показать мне половину синей таблетки. — Но если ты собираешься принять болеутоляющее, тебе следует лечь.

— Да, — говорю я, с тоской глядя на таблетку. — Ты прав.

Он помогает мне добраться до спальни и лечь в постель, потом подает мне стакан холодной воды, чтобы запить таблетку.

— Поспи немного, — говорит он. — Когда ты проснёшься, я приготовлю тебе яйца, хорошо?

Я киваю.

— Спасибо, Кэссиди. За всё.

Он сглатывает, его глаза отрываются от моих, прежде чем снова вернуться к ним. Они такие тёплые, такие нежные, что мой живот трепещет так, что я почти забыла, как это бывает. Я быстро вспоминаю, как засыпала в его объятиях, как просыпалась, положив голову ему на сердце.

— Всегда пожалуйста, Бринн, — говорит он низким голосом, который поёт песни «Битлз», как колыбельные. Затем он поворачивается и идёт к занавеске. — Я буду зесь, когда ты проснёшься.

«З-зесь».

«Точно как Джем».

Что заставляет меня осознать, что я уже давно не сплю, и это первый раз, когда Джем вообще приходил мне в голову.

Глава 14

Кэссиди

Как только она засыпает, я беру портрет себя и мамы с дедушкой, заворачиваю его в пластиковый мусорный мешок и кладу его на верхний уровень сарая, где мы храним вещи, которые нам не нужны, но мы не готовы их выбросить.

Затем я возвращаюсь в дом и снимаю все фотографии, на которых изображен я сам и моя семья, по пути в сарай хватаю фотоальбом с кофейного столика. Хотя в доме нет фотографий моего отца, я всё же не хочу говорить о моей семье, потому что неизбежно возникнут вопросы о моих родителях. Чёрт, я даже не мог позволить ей закончить слово «папа», прежде чем давление в моей груди вызвало у меня такую панику и головокружение, что я удивлён, что не потерял сознание.

А в ванной ранее? Когда она легкомысленно обвинила меня в том, что я смотрел на её обнажённое тело, пока она была без сознания? Я чувствовал вину… страх… Боже мой, я не знаю, как я остался стоять.

По правде говоря, да, мне нужно было сменить её нижнее бельё, но я также взглянул. И (что ещё хуже) я хотел этого. Мне отчаянно хотелось посмотреть на неё — увидеть мягкие, уязвимые изгибы и впадины

её тела.

Я хочу смотреть на неё каждую минуту, когда она рядом со мной.

Она быстро становится зависимостью.

Это делает меня плохим? Это делает меня похожим на Пола Айзека Портера?

Я обещал маме и дедушке, что буду жить тихо, чтобы никому не причинить вреда, но вот я с женщиной, она живет в маминой комнате, и моё сердце ощущает уныние, когда я признаюсь себе, что она мне нравится. Я чувствую, что привязываюсь к ней.

Я отодвигаю занавеску в её комнату и чувствую, как всё моё тело заряжается лишь от простого акта её проверки. Покрывало поднимается и опадает, в то время как она спит, тёмные волосы рассыпались по совершенно белому хлопку подушки. Моё сердце увеличивается в размерах, распирая грудь, и я потираю место над сердцем ладонью, размышляя: если — имею в виду, если бы была параллельная вселенная, в которой мне было бы позволено рассчитывать на будущее с ней, я не испытывал бы боль благоговения при одном взгляде на неё. Интересно, смогу ли я когда-нибудь принять её как должное? И почему-то я знаю, что никогда этого не сделаю.

Не то чтобы это имело значение. Мои мечты о преданности бессмысленны.

Я напоминаю себе, что в течение жизни человека происходит метилирование ДНК и активируются гены (прим. Метилирование ДНК — это модификация молекулы ДНК без изменения самой нуклеотидной последовательности ДНК, что можно рассматривать как часть эпигенетической составляющей генома). Например, изменение в структуре метилирования ДНК может включить ген, который должен был оставаться выключенным, и вызвать рак. Если моё метилирование изменится со временем, может быть включен неправильный ген, и я могу стать серийным убийцей. У меня нет способа узнать и нет способа предотвратить такой исход.

Но…

«Живи тихо, и независимо от того, что происходит внутри тебя, ты никогда не сможешь причинить кому-то боль, Кэссиди».

Я задёргиваю занавеску, чтобы оградить Бринн от моего взгляда, и поворачиваюсь лицом к гостиной. Низкий книжный шкаф встроен в стену под окнами, выходящими на Катадин, и полки наполнены до отказа книгами о наследственности, ДНК, противостоянии природы и воспитания, нейробиологии, кодировании и декодировании, экспрессии генов и регуляции.

Я прочитал все до единой, но ответа, который я хочу, ответа, который так отчаянно искала моя мать, нет ни в одной из них. Нет никаких гарантий, и только монстр будет рисковать чьей-то чужой жизнью, когда вероятность трагического исхода настолько выше среднего.

Мои кулаки сжимаются от отчаяния.

Мне нужно что-то делать. Мне нужно освобождение.

Сердито стянув с себя фланелевую рубашку, я бросаю её на пол, затем натягиваю футболку через голову и выхожу наружу в прохладное утро. На позапрошлой неделе я срубил два дерева, и оба нужно колоть на дрова.