Нелюбимый

Регнери Кэти

— Но… мы одни, — говорит она, это не вопрос, а утверждение.

Я киваю.

Она быстро моргает, затем опускает глаза, снова поднося суп ко рту.

Я заставил её чувствовать себя некомфортно? Я не хотел этого делать.

— Здесь ты в безопасности, — говорю я.

Она перестаёт пить и внимательно смотрит на меня, выражение её лица над краем чашки ястребиное, как будто она пытается решить, правда ли это.

Я кладу руку на сердце, как мы привыкли делать перед играми с мячом, когда звучит национальный

гимн.

— Бринн, я обещаю… я клянусь… — Чем? — …памятью моей матери, что не причиню тебе вреда.

Когда она опускает чашку, её лицо расслабляется.

— Ты был бойскаутом?

— Недолго, — говорю я, вглядываясь в её лицо, надеясь на её доверие, хотя знаю, что не заслуживаю его. Мой голос становится шёпотом, когда я повторяю: — Я не причиню тебе вреда.

— Хорошо, — тихо говорит она, кивая мне. Она ставит чашку на прикроватный столик и осматривает комнату.

— Мой рюкзак у тебя? Мне нужно зарядить телефон.

Я качаю головой.

— Нет. Он всё ещё, эм, там наверху. Я не мог его нести.

Она выглядит расстроенной, прикусывает зубами нижнюю губу, а затем морщится, вспоминая о своих ранах.

— Почему нет?

— Потому что я нёс тебя, — просто говорю я.

Её глаза расширяются.

— Ты нёс меня вниз с горы?

Я киваю.

— Сам?

Я снова киваю.

— Как?

— На спине.

Она охает, звук прерывистый и шокированный.

— На… спине?

— Не было другого способа спустить тебя вниз.

Она смотрит за меня, в окно, на Катадин вдалеке. Когда она снова ловит мой взгляд, её глаза наполнены слезами, а голос срывается, когда она спрашивает:

— Насколько это да-далеко?

Я пожимаю плечами.

— Семь миль. Или около того.

— Ты нёс меня… — она делает паузу, её глаза изучают моё лицо, в то время как слёзы катятся по щекам... — с-семь миль? На своей с-спине?

— Не мог оставить тебя там.

— Там, — тихо повторяет она. Она прерывисто дышит, её лицо искажается, когда она всхлипывает. — Т-ты с-спас м-мне ж-жизнь.

Я подхожу к краю кровати и забираю кружку из её рук, пока содержимое не выплеснулось наружу. Слёзы текут по её щекам, и мне больно — очень больно — видеть это, но я не знаю, что делать. Я думаю о маме, которая почти никогда не плакала. Но, когда она это делала, дедушка клал руку ей на плечо и говорил: «Тише, тише. Тише, тише, Рози».

Я протягиваю руку и кладу её на плечо Бринн.

— Тише, тише.

Я удивляюсь, когда она протягивает руку, чтобы положить её на мою. Это первый добровольный контакт, который она инициировала между нами, и от её прикосновения моё тело погружается в хаос. Кровь приливает, сердце колотится. Её мягкая ладонь на тыльной стороне моей руки, пальцы сжимаются.

— О-он у-убивал меня, — всхлипывает она. — В-вонзал в меня нож. Я была…

я б-была т-так… т-так…

Теперь она рыдает, не в состоянии больше говорить, и я не думаю, прежде чем сесть на край кровати рядом с ней. Я не понимаю, что мне делать дальше, но, оказывается, мне и не нужно знать. Она бросается вперёд, поворачиваясь ко мне, перемещая мою руку с её плеча на неповреждённое бедро, и позволяет своему лбу опуститься на мою грудь. Я понимаю, что она хочет, чтобы я обнял её, поэтому я осторожно обнимаю её другой рукой, заботясь о её ранах, притягивая её так близко, насколько осмеливаюсь.

Она кладёт руки мне на грудь, и её тело дрожит в моих объятиях. Слёзы орошают мою футболку, когда она рыдает, бормоча неразборчивые слова.

— Тише, тише, — шепчу я каждые несколько секунд, держа одну руку на её бедре там, куда она её положила, а другую на её спутанных волосах, которые ниспадают по спине. Я нежно провожу рукой по её волосам, пытаясь успокоить её, отчаянно желая быть полезным.

— Мне б-было так с-страшно, — говорит она сквозь икоту, сжимая в руках мою фланелевую рубашку. — Я д-думала, что у-умру. Он п-пытался у-убить меня.

В этом она права. Если бы я не появился вовремя, она наверняка была бы уже мертва. Из того, что я наблюдал, нападавший не планировал останавливаться, и, в конечном итоге, он бы попал в её подвздошную артерию. Она наверняка истекла бы кровью под этим маленьким навесом.

— Ты его знала?

Она качает головой.

— Н-нет. Его з-звали Уэйн. Он п-приставал к д-девушкам на станции р-рейнджеров, п-прежде чем мы отправились в п-поход. Я-я д-думаю, он б-был с-сумасшедшим.

— Да. Я думаю, это бесспорно.

Она тихо фыркает, и я понимаю, что она смеётся, что немного пугает меня, так как она всё ещё рыдает. До этого момента я не понимал, что люди могут смеяться и плакать одновременно.

— Д-да. О-определённо с-сумасшедший, — говорит она, снова начиная всхлипывать.

Она слегка поворачивает голову, прижимаясь щекой к моей груди, и ощущается такой маленькой, такой уязвимой, прижавшейся ко мне, что я не могу удержаться и сильнее обнимаю ее. Я понятия не имею, что делаю, поэтому действую инстинктивно, и каждый инстинкт говорит, что обнимать её, утешать её, — правильно.

— К-как ты н-нашёл меня? — наконец, она шепчет у моей груди.

— Я услышал твой крик.

Она кивает, её тело сотрясается от очередного всхлипывания.

— Я помню, как к-кричала.

— Я рад, что ты это сделала, — говорю я, всё ещё поглаживая её волосы. — Иначе…

— Сейчас я была бы м-мертва.

— Да, — шепчу я с горечью на губах.

Она делает глубокий вдох, но он рваный.

— Вздохни снова, — говорю я. — Сейчас медленно.

Она делает вдох, немного легче на этот раз.